|
Я знаю, что того, кто завершил свой путь, Нельзя ни пением, ни воплями вернуть Мне весть печальная, услышанная ныне, Как радостная весть о новой благостыне. Кто может мне сказать - голубка средь ветвей Поет о горестях иль радости своей? Источен щит земли могилами, и надо Считать их множество с возникновенья ада *. Да будет легок шаг идущего! Покой Тела истлевшие вкушают под стопой. Хоть наших пращуров и след исчез мгновенный, Не должно оскорблять их памяти священной. Пускай по воздуху пройдет твоя тропа, Чтоб ты не попирал людские черепа. В иной могиле смерть двух мертвецов сводила, И радовалась их различию могила. Но где один костяк и где другой костяк, Спустя столетие не различить никак. Созвездья севера поведать нам попросим - Как много повидать прохожих довелось им, В который раз они зардели в горней мгле, Указывая путь бредущим по земле. Изнеможение земная жизнь приносит, И я дивлюсь тому, кто долголетья просит. Печаль в тот час, когда несут к могиле нас, Сильнее радости в наш изначальный час. Для вечной жизни мы сотворены из глины, И наша цель не в том, чтоб сгинуть в час кончины. Мы только дом труда меняем все подряд На темный дом скорбей иль светлый дом отрад *. Смерть - это мирный сон, отдохновенье плоти, А жизнь - бессонница, пристрастная к заботе. Воркуйте, голуби *, и пусть ваш хор сулит Освобождение от горя и обид. Благословенное вас молоко вскормило, В надежном дружестве благая ваша сила. Вы помните того, кто был еще не стар, Когда на свете жил наш дед Йад ибн Низар *. Пока вы носите на шее ожерелье *, Вам, голуби, милей не горе, а веселье. Но песни счастья - прочь и украшенья - прочь! Одежды черные пусть вам одолжит ночь, И, в них на сборище печальное отправясь, Вы причитайте в лад рыданиям красавиц. Рок посетил его, и завершил свой круг Мудрец Абу Хамза *, умеренности друг, Муж, потрудившийся для толка Нуамана Успешней, чем Зияд с его хвалою рьяной *. Великий златоуст, он мог бы силой слов Преобразить в ягнят кровелюбивых львов. Правдиво передав священные сказанья, Он заслужил трудом доверье и признанье. Отшельником он жил, в науки погружен, Хадисы * древние умом поверил он, Над рукописями склоняясь неустанно, Опустошил пером колодец свой стеклянный. Он видел в золоте приманку суеты, И не могло оно привлечь его персты. Ближайшие друзья Абу Хамзы *, вы двое, Прощание, как снедь, возьмите в путь с собою. Слезами чистыми омойте милый прах, Могилу выройте в сочувственных сердцах. На что покойному халат золототканый? Да станут саваном страницы из Корана! Пусть восхваления идут за мертвым вслед, А не рыдания, в которых толку нет. Что пользы - горевать! Уже остывшей плоти Вы, плачущие здесь, на помощь не придете. Когда отчаяньем рассудок помрачен, На средства мнимые рассчитывает он. К молитве опоздав, так Сулейман когда-то Своих коней хлестал *, унынием объятый, А он, как сура "Сад" * нам говорит о нем, Для духов и царей был истинным царем. Не верил людям царь и сына счел за благо Предать ветрам *, чтоб те его поили влагой. Он убедил себя, что день судьбы настал, И сыну своему спасения искал, Но бездыханный прах судьба во время оно Повергла на ступень родительского трона. В могиле, без меня, лишенному забот, Тебе, мой друг, тяжел земли сыпучей гнет. Врач заявил, что он ничем помочь не может. Твои ученики тебя не потревожат. Горюющий затих и понял, что сюда Не возвратишься ты до Страшного суда. Кто по ночам не спал, заснул сегодня поздно, Но и во сне глаза горят от соли слезной. Сын благостной семьи, без сожалений ты Покинул шлюху-жизнь у гробовой плиты. Переломить тебя и смерть сама не в силе. Как верный меч в ножнах, лежи в своей могиле! Мне жаль, что времени безумный произвол Смесит в одно стопы и шеи гордый ствол. Ты с юностью дружил. Она была готова Уйти, но друга ты не пожелал другого Затем, что верности нарушить ты не мог, А верность - мужества и доблести залог. Ты рано дни свои растратил дорогие. Уж лучше был бы ты скупее, как другие! О уходящие! Кто в мире лучше вас? И кто достойнее дождя в рассветный час, Достойнее стихов, исполненных печали, Что смыть бы тушь могли, когда б слезами стали? Сатурн свиданию со смертью обречен, Хоть выше всех планет в круговращенье он. Дыханье перемен погасит Марс кровавый, На небе высоко встающий в блеске славы, Плеяды разлучит, хоть был до этих пор Единством их пленен подъятый к звездам взор. Пусть брат покойного врагам своим на зависть Еще сто лет живет, с великим горем справясь, Пусть одолеют скорбь в разлуке сыновья И раны заживят под солнцем бытия! Когда из моря мне напиться не хватило, Бессильна мне помочь ручья скупая сила. Как разрушению подвержен каждый дом, И свитый голубем, и сложенный царем,- Мы все умрем равно, и не дворца громадой, А тенью дерева довольствоваться надо. По воле суеты не молкнет спор, и вот Один толкает к злу, другой к добру зовет. Но те хулители, смущающие ближних,- Животные, чья плоть бездушна, как булыжник. Разумен только тот, кто правде друг и брат, Кто бытию не лжет, несущему распад. Тебе, рыдающий, не лучше ль терпеливо Ждать возвращения огня в твое огниво? Тот, кто унынию подвержен в скорбный час, Способен лишь на то, чтоб слезы лить из глаз. Но не жалейте слез над гробом Джаафара *: Из жителей земли никто ему не пара. Когда мы восхвалить достоинство хотим, Всего уместнее одно сравнить с другим. Благоуханьем ренд не стал бы славен прежде, Чем дерево кулям * раскрыло листья в Неджде. Неодинаково скорбит о друге друг - Один в минуты встреч, другой в часы разлук. Блаженно спящая покоится зеница, Но устает, когда бессонницей томится. Терзайся, если жизнь у гробовой плиты И мог бы выкупить, да поскупился ты. Звезда высокая - блуждающим в пустыне Он путь указывал и закатился ныне. Он ближе, чем рука - руке, и навсегда Останется теперь далеким, как звезда. Рок, исполняющий жестокие угрозы, Испепеляющий обещанные розы, Какой обновы ты не превратил в старье? Кто выжил, испытав нашествие твое? Ты гордого орла хватаешь выше тучи, Ты дикого козла свергаешь с горной кручи. И благородному и подлому - свой срок, Но смоет их равно могучий твой поток. От знаний пользы нет, ум - тягостное бремя, Неразумение доходней в наше время, И опыт жизненный к спасенью от невзгод В уединение разумного зовет. Но как язычники кумирам рукотворным, Так сердце молится своим страстям тлетворным. Приучен к бедствиям течением времен, Я радуюсь цепям, которым обречен. Когда бы стоимость себе мы знали сами, Не похвалялся бы хозяин пред рабами. Мы - деньги мелкие, мы - жалкая казна, Нас тратят, как хотят, дурные времена. Вчерашний день еще совсем недавно прожит, Но выкормыш земли вернуть его не может. Младенцу малому при тождестве могил Уподобляется мудрец в расцвете сил. И все равно теперь лежащему в могиле - Под брань иль похвалы его похоронили. Когда приходит смерть, равно бессилен тот, Кто одинок, и тот, кто воинство ведет. Потомка своего иль пращура хороним, Равно мы слезы льем, печалимся и стонем. Зачем же у детей, рождая их на свет, Мы отымаем то, чего добился дед? К почету следует идти стезею правой, А мы наследственной довольствуемся славой. Когда б врожденных свойств лишился человек, Богач в ничтожестве влачил бы жалкий век. По маю месяцу скорбит душа людская, А нужен ей не май, а только розы мая. Мы просим господа с небес, как благодать, Жизнь долголетнюю любимым ниспослать. Нам сердце веселят влачащиеся годы, Хоть и сулят они обиды и невзгоды. Кто человеку враг? Его душа и плоть. От воинов твоих избави нас, господь! Беда влюбленному от собственного пыла, Мечу булатному - от верного точила. Те, что румянец щек от ласки берегли, Покорно падают в объятия земли И терпят гнет ее, а мы и не успели Забыть их жалобу на тяжесть ожерелий. О, если б жаждущий, склоняясь над ключом, Заране видел смерть, змеящуюся в нем! Храбрец, чьей волею дорогами погони Стремились красные и вороные кони, Муж, океан войны в испытанном седло Пересекавший вплавь на горестной земле, Муж, для которого был, как удар в лицо, Удар, чуть тронувший его брони кольцо, Могучий муж - в бою, и нет врага в округе, Способного копьем достичь его кольчуги. Удары сыплются, растет их грозный счет: Так ловкий фокусник число к числу кладет. В один кратчайший миг, а может быть, быстрее Он войско повернул десницею своею. Но тут коварный рок спешит врагам помочь И день блистательный преображает в ночь. О, брат погибшего под бурный гул сраженья! Пять сыновей его - порука утешенья. Беда пришла к тебе терпенье вымогать; Не отдавай его, оно тебе под стать. На бога уповай, затем, что он, единый, Источник истинный отрады и кручины. От смерти не уйдет и превратятся в прах Копье в чехле своем и меч в своих ножнах. Кто и мечтать не мог при жизни о покое, Вкушает под землей забвение благое. Как обретает лев жилье в лесу густом, Так солнце истины да впиидет в каждый дом. |
|
Зачем надежд моих небесный свет погас И непроглядный мрак не покидает глаз? Быть может, позабыв, что людям сострадали, Вы, люди, вспомните слова моей печали. Ночь в траурном плаще, настигшая меня, По дивной красоте равна рассвету дня. Пока вы рыщете в пустыне вожделенья, Полярная звезда стоит в недоуменье. Воздать бы нам хвалу минувшим временам, Но времена свои хулить отрадней нам. Я пел, когда луна была еще дитятей И тьма еще моих не слышала проклятий: "О негритянка-ночь, невеста в жемчугах!" И сон от глаз моих умчался второпях, Как, потревоженный призывною трубою, От сердца робкого покой в начале боя. А месяц блещущий в Плеяды был влюблен, Прощаясь, обнял их и удалился он. Звезда Полярная с другой звездой в соседстве Зажглась. И мне - друзья: "Мы тонем в бездне бедствий, И эти две звезды потонут в море тьмы, До нас им дела нет, и не спасемся мы". Канопус рдел, горя, как девушка земная, И сердце юноши напоминал, мерцая, И одинок он был, как витязь в грозный час, Один среди врагов, и вспыхивал, как глаз Забывшего себя во гневе человека - Пылающий раек и пляшущее веко. Склонясь над раненым, стояли в небесах Дрожащий Сириус и Близнецы в слезах, А ноги витязя скользили на дороге, И далее не мог спешить храбрец безногий. Но стала ночь седеть в предчувствии разлук, И седину ее шафран подернул вдруг, И ранняя заря клинок метнула в Лиру, И та прощальный звон, клонясь, послала миру |
|
И заняли они мой дом, а я ушел оттуда, Они глазами хлопали, а я хлестал верблюда, Я и не думал их дразнить, но эти забияки У дома лаяли всю ночь, как на луну собаки. Горделивые души склонились к ногам Беспощадных времен, угрожающих нам. Даже капля единая слезного яда Опьяняет сильнее, чем сок винограда. О душа моя, жизни твоей не губя, Смерть не тронула крыльями только тебя. Поражают врага и копьем тростниковым *. Сердце кровоточит, уязвленное словом. Подгоняя своих жеребят, облака Шли на копья трепещущего тростника, Или то негритянки ходили кругами, Потрясая под гром золотыми жезлами? Если кто-нибудь зло на меня затаит, Я, провидя коварство, уйду от обид, Потому что мои аваджийские кони * И верблюды мои не боятся погони. |
|
Жизнью клянусь: мне уехавшие завещали Незаходящие звезды великой печали. И говорил я, пока эта ночь продолжалась: "Где седина долгожданного дня задержалась? Разве подрезаны крылья у звезд, что когда-то Так торопились на запад по зову заката?" |
|
Приветствуй становище ради его обитателей, Рыдай из-за девы, а камни оплакивать - кстати ли? Красавицу Хинд испугала моя седина, Она, убегая, сказала мне так: "Я - луна; Уже на висках твоих утро забрезжило белое, А белое утро луну прогоняет несмелую". Но ты не луна, возвратись, а не то я умру, Ты - солнце, а солнце восходит всегда поутру! |
|
О туча! Ты любишь Зейнаб? Так постой, Пролейся дождем, я заплачу с тобой. Зейнаб, от меня ты проходишь вдали, Ресницы, как тучи, клоня до земли, Ты - праздник шатра, если ты под шатром, Кочевника свет, если едешь верхом. Звезда Скорпиона в груди у меня. Полярной звездой среди белого дня Стою, беспощадным копьем пригвожден, Твоими глазами в бою побежден. Я в помыслах тайных целую тебя, Души несвершенным грехом не губя; Никто не сулит воздаяния мне, За мной не следит соглядатай во сне; Во сне снарядил я в дорогу посла, С дороги он сбился, но весть мне была: "В походе откроется счастье глазам, Верблюдом ударь по зыбучим пескам, Хоть месяц - что коготь, хоть полночь - что лев, На сумрак ночной напади, осмелев!" Пустыня волнуется передо мной, Как водная ширь, не заросшая в зной. И в полдень очнувшийся хамелеон Взошел на минбар *; был заикою он,- Слова не слетали с его языка, Пока он не слышал подсказки сверчка. Устал мой верблюд джадилийский в пути, Не мог я людей ат-тандуба * найти. |
|
Я множество дорог оставил за спиною, И плачут многие, разлучены со мною. Судьба гнала меня из края в край вселенной, Но "братьев чистоты" * любил я неизменно. Друзьями стали мне года разлук с друзьями, О расставания, когда расстанусь с вами? |
|
Восковая свеча золотого отлива Пред лицом огорчений, как я, терпелива. Долго будет она улыбаться тебе, Хоть она умирает, покорна судьбе. И без слов говорит она: "Люди, не верьте, Что я плачу от страха в предвиденье смерти. Разве так иногда не бывает у вас, Что покатятся слезы от смеха из глаз?" |
|
Я получил письмо, где каждой строчки вязь Жемчужной ниткою среди других вилась. "Рука писавшего,- промолвил я,- как туча: То радость, то беду она сулит, могуча. Из тучи хлынет дождь и смоет письмена, Каким же чудом весть рукою мне дана?" "Повелевающий вершинами земными,- Так отвечали мне,- как хочет, правит ими". Величье подвига великих не страшит. Из доброты своей извлек Абу-ль-Вахид * Счастливый белый день, и черной ночи строки Легко украсили простор его широкий. |
|
Скажи мне, за что ты не любишь моей седины, Постой, оглянись, я за нею не знаю вины. Быть может, за то, что она - как свечение дня, Как жемчуг в устах? Почему ты бежишь от меня? Скажи мне: достоинство юности разве не в том, Что мы красотой и приятностью внешней зовем, В ее вероломстве, ошибках, кудрях, что черны, Как черная участь разумной моей седины? |
Кто купит кольчугу? По кромке кольчуга моя Тверда и подобна застывшему срезу ручья. Кошель за седлом, где в походе хранится она,- Как чаша, которая влаги прохладной полна. Расщедрится кесарь и князю пошлет ее в дар. Владельцу ее смертоносный не страшен удар. Он сердцем влечется к струящимся кольцам ее И пить не желает: ее красота - как питье. Меня заставляет расстаться с кольчугой моей Желанье одаривать хлебом голодных людей. Она и в знойный день была как сад тенистый, Который Сириус поит водою чистой. Я приоткрыл суму с кольчугою моей, Что всадника в седле на перст один длинней. Увидела она кольчугу и сначала Сережки из ушей и золото бросала, Потом запястья мне и кольца принесла. Кольчуга все-таки дороже мне была. Отец твой мне сулил своих верблюдов стадо И лучшего коня, но я сказал: не надо. Мужчине продал бы, и то кольчуге - срам. Неужто женщине теперь ее продам? Хотела опоить вином темно-багряным, Чтоб легче было ей кольчугу взять обманом. Я не пригубил бы и чаши тех времен, Когда своей лозой гордился Вавилон. Ресницы подыми, весна уже в начале, И голуби весны окрест заворковали. Мне самому еще кольчуга по плечу, Когда я пастухам на выручку лечу. Сулейму бедную одна томит остуда, Что ни жиринки нет в горбу ее верблюда. Забудь о нем и взор на мне останови: Я вяну, как побег. Я гибну от любви. Она пугливее и осторожней лани, Убежище ее - в тенистой аладжане *. Когда от Йемена к нам облака идут, Найдет обильный корм на пастбище верблюд. |