Константин Бальмонт

Небольшое предисловие

Содержание


 
* * * Я устал от нежных снов,
От восторгов этих цельных
Гармонических пиров
И напевов колыбельных.
Я хочу порвать лазурь
Успокоенных мечтаний.
Я хочу горящих зданий,
Я хочу кричащих бурь!
 
Упоение покоя -
Усыпление ума.
Пусть же вспыхнет море зноя,
Пусть же в сердце дрогнет тьма.
Я хочу иных бряцаний
Для моих иных пиров,
Я хочу кинжальных слов
И предсмертных восклицаний!

 
* * * Полночь и свет знают свой час.
Полночь и свет радуют нас.
В сердце моем - призрачный свет.
В сердце моем - полночи нет.
 
Ветер и гром знают свой путь.
К лону земли смеют прильнуть.
В сердце моем буря мертва.
В сердце моем гаснут слова.
 
Вечно ли я буду рабом?
Мчитесь ко мне, буря и гром!
Сердце мое, гибни в огне!
Полночь и свет, будьте во мне!

 
* * * Как испанец, ослепленный верой в Бога и любовью,
И своею ослепленный и чужою красной кровью,
Я хочу быть первым в мире, на земле и на воде,
Я хочу цветов багряных, мною созданных везде.
 
Я, родившийся в ущелье, под Сиэррою-Невадой,
Где лишь коршуны кричали за увесистой громадой,
Я хочу, чтоб мне открылись первобытные леса,
Чтобы заревом над Перу засветились небеса.
 
Меди, золота, бальзама, бриллиантов и рубинов,
Крови, брызнувшей из груди побежденных властелинов,
Ярких зарослей коралла, протянувшихся к лучу,
Мной отысканных пределов жарким сердцем я хочу.
 
И, стремясь от счастья к счастью, я пройду по океанам,
И в пустынях раскаленных я исчезну за туманом,
Чтобы с жадной быстротою аравийского коня
Всюду мчаться за врагами под багряной вспышкой дня.
 
И быть может, через годы, сосчитав свои владенья,
Я их сам же разбросаю, разгоню, как привиденья,
Но и в час переддремотный, между скал родимых вновь,
Я увижу солнце, солнце, солнце красное, как кровь.

 
* * * Я сбросил ее с высоты
И чувствовал тяжесть паденья.
Колдунья прекрасная? Ты
Придешь, но придешь - как виденье!
 
Ты мучить не будешь меня,
А радовать страшной мечтою,
Создание тьмы и огня,
С проклятой твоей красотою!
 
Я буду лобзать в забытьи,
В безумстве кошмарного пира,
Румяные губы твои,
Кровавые губы вампира!
 
И если я прежде был твой,
Теперь ты мое привиденье,
Тебя я страшнее - живой,
О, тень моего наслажденья!
 
Лежи искаженным комком,
Обломок погибшего зданья,
Ты больше не будешь врагом...
Так помни, мой друг: до свиданья!

 
СКИФЫ Мы блаженные сонмы свободно кочующих скифов,
Только воля одна нам превыше всего дорога.
Бросив замок Ольвийский с его изваяньями грифов,
От врага укрываясь, мы всюду настигнем врага.
 
Нет ни капищ у нас, ни богов, только зыбкие тучи
От востока на запад молитвенным светят лучом,
Только богу войны темный хворост слагаем мы в кучи,
И вершину тех куч украшаем железным мечом.
 
Саранчой мы летим, саранчой на чужое нагрянем,
И бесстрашно насытим мы алчные души свои,
И всегда на врага тетиву без ошибки натянем,
Напитавши стрелу смертоносною желчью змеи.
 
Налетим, прошумим, и врага привлечем на аркане,-
Без оглядки стремимся к другой непочатой стране,-
Наше счастье-война, наша верная сила-в колчане,
Наша гордость-в незнающем отдыха быстром коне.

 
В ГЛУХИЕ ДНИ В глухие дни Бориса Годунова,
Во мгле российской пасмурной страны,
Толпы людей скиталися без крова,
И по ночам всходило две луны.
 
Два солнца по утрам светило с неба,
С свирепостью на дальний мир смотря.
И вопль протяжный: "Хлеба! Хлеба! Хлеба!"
Из тьмы лесов стремился на царя.
 
На улицах иссохшие скелеты
Щипали жадно чахлую траву,
Как скот,-озверены и неодеты,
И сны осуществлялись наяву.
 
Гроба, отяжелевшие от гнили,
Живым давали смрадный адский хлеб,
Во рту у мертвых сено находили,
И каждый дом был сумрачный вертеп.
 
От бурь и вихрей башни низвергались,
И небеса, таясь меж туч тройных,
Внезапно красным светом озарялись,
Являя битву воинств неземных.
 
Невиданные птицы прилетали,
Орлы царили с криком над Москвой,
На перекрестках, молча, старцы ждали,
Качая поседевшей головой.
 
Среди людей блуждали смерть и злоба,
Узрев комету, дрогнула земля.
И в эти дни Димитрий встал из гроба,
В Отрепьева свой дух переселя.

 
ОПРИЧНИКИ Когда опричники, веселые, как тигры,
По слову Грозного, среди толпы рабов,
      Кровавые затеивали игры,
      Чтоб увеличить полчища гробов,-
 
Когда невинных жгли и рвали по суставам,
Перетирали их цепями пополам,
      И в добавленье к царственным забавам
      На жен и дев ниспосылали срам,-
 
Когда, облив шута горячею водою,
Его добил ножом освирепевший царь,-
      На небесах, своею чередою,
      Созвездья улыбалися, как встарь.
 
Лишь только эта мысль в душе блеснет случайно,
Я слепну в бешенстве, мучительно скорбя.
      О, если мир - божественная тайна,
      Он каждый миг - клевещет на себя!

 
СКОРПИОН Я окружен огнем кольцеобразным,
Он близится, я к смерти присужден,-
За то, что я родился безобразным,
За то, что я зловещий скорпион.
 
Мои враги глядят со всех сторон,
Кошмаром роковым и неотвязным,-
Нет выхода, я смертью окружен,
Я пламенем стеснен, многообразным.
 
Но вот, хоть все ужасней для меня
Дыханья неотступного огня,
Одним порывом полон я, безбольным.
 
Я гибну. Пусть. Я вызов шлю судьбе.
Я смерть свою нашел в самом себе.
Я гибну скорпионом - гордым, вольным.

 
* * * Я люблю далекий след - от весла,
Мне отрадно подойти-вплоть до зла,
И его не совершив - посмотреть,
Как костер вдали, за мной-будет тлеть.
 
Если я в мечте поджег - города,
Пламя зарева со мной - навсегда.
О, мой брат! Поэт и царь,- сжегший Рим!
Мы сжигаем, как и ты - и горим!

 
* * * Ангелы опальные,
Светлые, печальные,
Блески погребальные
Тлеющих свечей.
Грустные, безбольные,
Звоны колокольные,
Отзвуки невольные,
Отсветы лучей.
Взоры полусонные,
Нежные, влюбленные,
Дымкой окаймленные,
Тонкие черты,-
То мои несмелые,
То воздушно-белые,
Сладко-онемелые,
Легкие цветы.
Чувственно-неясные,
Девственно-прекрасные,
В страстности бесстрастия,
Тайны и слова.
Шорох приближения,
Радость отражения,
Нежный грех внушения,
Дышащий едва.
Зыбкие и странные,
Вкрадчиво-туманные,
В смелости нежданные,
Проблески огня,-
То мечты, что встретятся
С теми, кто отметятся,
И опять засветятся
Эхом для меня!

 
СКРИЖАЛИ
Мы - раздробленные скрижали
Случевский
 
Как же мир не распадется,
Если он возник случайно?
Как же он не содрогнется,
Если в нем начало - тайна?
 
Если где-нибудь, за миром,
Кто-то мудрый миром правит,
Отчего ж мой дух, вампиром,
Сатану поет и славит?
 
Смерть свою живым питает,
Любит шабаш преступленья,
И кошмары созидает
В ликованьи исступленья.
 
А едва изведав низость,
И насытившись позором,
Снова верит в чью-то близость,
Ищет света тусклым взором.
 
Так мы все идем к чему-то,
Что для нас непостижимо.
Дверь заветная замкнута,
Мы скользим, как тень от дыма.
 
Мы от всех путей далеки,
Мы везде найдем печали,
Мы запутанные строки,
Раздробленные скрижали.

 
В ДУШАХ ЕСТЬ ВСЕ
 
2 Но дикий ужас преступления,
Но искаженные черты,-
И это все твои видения,
И это - новый - страшный - ты?
 
В тебе рождается величие,
Ты можешь бурями греметь,
Из бледной бездны безразличия
Извлечь и золото и медь.
 
Зачем же ты взметаешь пыльное,
Мутишь свою же глубину?
Зачем ты любишь все могильное,
И всюду сеешь смерть одну?
 
И в равнодушии надменности,
Свой дух безмерно возлюбя,
Ты создаешь оковы пленности:
Мечту-рабу самой себя?
 
Ты - блеск, ты - гений бесконечности,
В тебе вся пышность бытия.
Но знак твой, страшный символ Вечности
Кольцеобразная змея!
 
Зачем чудовище - над бездною,
И зверь в лесу, и дикий вой?
Зачем миры, с их славой звездною,
Несутся в пляске гробовой?
 

 
3  
Мир должен быть оправдан весь,
Чтоб можно было жить!
Душою там, я сердцем - здесь.
А сердце как смирить?
Я узел должен видеть весь.
Но как распутать нить?
 
Едва в лесу я сделал шаг,-
Раздавлен муравей.
Я в мире всем невольный враг,
Всей жизнию своей,
И не могу не быть-никак,
Вплоть до исхода дней.
 
Мое неделанье для всех
Покажется больным.
Проникновенный тихий смех
Развеется как дым.
А буду смел,- замучу тех,
Кому я был родным.
 
Пустынной полночью зимы
Я слышу вой волков,
Среди могильной душной тьмы
Хрипенье стариков,
Гнилые хохоты чумы,
Кровавый бой врагов.-
 
Забытый раненый солдат,
И стая хищных птиц.
Отца косой на сына взгляд,
Развратный гул столиц,
Толпы глупцов, безумный ряд
Животно - мерзких лиц.-
 
И что же? Я ли создал их?
Или они меня?
Поэт ли я, сложивший стих,
Или побег от пня?
Кто демон низостей моих
И моего огня?
 
От этих тигровых страстей,
Змеиных чувств и дум,-
Как стук кладбищенских костей,
В душе-зловещий шум,-
И я бегу, бегу людей,
Среди людей - самум.

 
* * * Стучи, тебе откроют. Проси, тебе дадут.
- О, Боже! Для чего же назначен Страшный Суд?

 
* * * О, да, я Избранный, я Мудрый, Посвященный,
Сын солнца, я - поэт, сын разума, я - царь.
Но предки за спиной, и дух мой искаженный -
Татуированный своим отцом дикарь.
 
Узоры пестрые прорезаны глубоко.
Хочу их смыть,- нельзя. Ум шепчет: перестань.
И, с диким бешенством, я в омуты порока
Бросаюсь радостно, как хищный зверь на лань.
 
Но рынку дань отдав, его божбе и давкам,
Я снова чувствую всю близость к божеству.
Кого-то раздробив тяжелым томагавком,
Я мной убитого с отчаяньем зову.

 
* * * Я насмерть поражен своим сознаньем,
Я ранен в сердце разумом моим,
Я неразрывен с этим мирозданьем,
Я создал мир со всем его страданьем.
Струя огонь, я гибну сам, как дым.
 
И понимая всю обманность чувства,
Игру теней, рожденных в мире мной,
Я, как поэт, постигнувший искусство,
Не восхищен своею глубиной.
 
Я сознаю, что грех, и тьма во взоре,
И топь болот, и синий небосклон,
Есть только мысль, есть призрачное море,
Я чувствую, что эта жизнь есть сон.
 
Но, видя в жизни знак безбрежной воли,
Создатель, я созданьем не любим,
И, весь дрожа от нестерпимой боли,
Живя у самого себя в неволе,
Я ранен на смерть разумом моим.

 
ПРОКЛЯТИЕ ГЛУПОСТИ Увечье, помешательство, чахотка,
Падучая и бездна всяких зол,
Как части мира, я терплю вас кротко,
И даже в вас я таинство нашел.
 
Для тех, кто любит чудищ,- все находка,
Иной среди зверей всю жизнь провел,
И как для закоснелых пьяниц - водка,
В гармонии мне дорог произвол.
 
Люблю я в мире скрип всемирных осей,
Крик коршуня на сумрачном откосе,
Дорог житейских рытвины и гать.
 
На всем своя - для взора - позолота.
Но мерзок сердцу облик идиота,
И глупости я не могу понять!

 
* * * Моя душа оазис голубой,
Средь бледных душ других людей, бессильных.
Роскошный сон ниспослан мне судьбой,
Среди пустынь, томительных и пыльных.
 
Везде пески. Свистя, бежит самум.
Лазурь небес укрылася в туманы.
Но слышу я желанный звон и шум,
Ко мне сквозь мглу подходят караваны.
 
Веселые, раскинулись на миг.
Пришли, ушли, до нового свиданья.
В своей душе лелеют мой двойник,
Мое и мечты воздушной очертанья.
 
U вновь один, я вновь живу собой,
Мне снится радость вечно-молодая.
Моя душа оазис голубой,
Мои мечты цветут, не отдаетая.

 
Я НЕ ИЗ ТЕХ Я не из тех, чье имя легион,
Я не из царства духов безымянных.
Пройдя пути среди равнин туманных,
Я увидал безбрежный небосклон.
 
В моих зрачках - лишь мне понятный сон,
В них мир видений зыбких и обманных,
Таких же без конца непостоянных,
Как дымка, что скрывает горный склон.
 
Ты думаешь, что в тающих покровах
Застыл едва один-другой утес?
Гляди: покров раскрыт дыханьем гроз.
 
И в цепи гор, для глаза вечно-новых,
Как глетчер, я снега туда вознес,
Откуда виден мир в своих основах!

 
ОЖЕСТОЧЕННОМУ Я знаю ненависть, и может быть сильней,
Чем может знать ее твоя душа больная,
Несправедливая, и полная огней
          Тобою брошенного рая.
 
Я знаю ненависть к звериному, к страстям
Слепой замкнутости, к судьбе неправосудной
И к этим тлеющим кладбищенским костям,
          Нам данным в нашей жизни скудной.
 
Но, мучимый, как ты, терзаемый года,
Я связан был с тобой безмолвным договором,
И вижу, ты забыл, что брат твой был всегда
          Скорей разбойником, чем вором.
 
С врагами - дерзкий враг, с тобой - я вечно твой,
Я узнаю друзей в одежде запыленной.
А ты, как леопард, укушенный змеей,
          Своих терзаешь, исступленный!

 
ОСТРОВ ВИЛИЭ-ЛЬЯВОЛА Где-то, на острове Вилиэ-Льявола,
Души есть, лишь пред собою преступные.
Богом забытые, но недоступные,
Обетованиям лживого Дьявола.
 
Им захотелось разрыва гармонии:
Цели испортив, упиться причинами,
Розы любя, в их живом благовонии
Смертью меняющей встать над долинами.
 
Смертью пытующей, в вечном течении,
Вечною казнью казнить преходящее:
Все в отдалении, все в отвлечении,
Ярко одно размышленье глядящее.
 
Ведаю, вы ко всему прикоснулися,
Жадные пчелы, стесненные сотами!
Что же вы тайны своей ужаснулися,
Вы, окруженные стройными гротами?
 
Жизнь разлюбившие, чувством уставшие,
Что же самим вы себе прекословите?
Все усмехаясь, как что-то понявшие,
Что ж бесполезное не остановите?
 
То вы мелькнете воздушною ризою,
Светлые духи, с улыбкой беспечною,
То улыбаетесь Моною Лизою,
Мир осуждая с игрой его вечною.
 
То прошумите вы звуками Шумана,
Стонами Манфреда, неукротимыми,
Вновь упадете, все передумано,
Снова смеетесь над снами любимыми.
 
Кинетесь к слову, кричите Верлэнами,
И возвещаете сладость молчания.
Беспеременные за переменами,
Миг вы мучительный, без окончания.
 
Старость возвратная, вечность раскаянья,
Для непостижности жертва закланная,
Самосжигание, мудрость отчаянья,
Противоречие, правда обманная.
 
Без покровительства Бога и Дьявола,
Вечно томитесь вы, снам недоступные.
О, неподкупные, души преступные,
Где-то на острове Вилиэ-Льявола.

 
ЛЕСНЫЕ ТРАВЫ Я люблю лесные травы,
      Ароматные,
Поцелуи и забавы,
      Невозвратные.
 
Колокольные призывы,
      Отдаленные,
Над ручьем уснувшим ивы,
      Полусонные.
 
Очертанья лиц мелькнувших,
      Неизвестные,
Тени сказок обманувших,
      Бестелесные.
 
Все, что манит и обманет
      Нас загадкою,
И навеки сердце ранит
      Тайной сладкою.

 
ГЛУШЬ Луг - болото - поле - поле,
      Над речонкой ивы.
Сладко дышится на воле!
      Все цветы красивы!
 
Все здесь нежит глаз и ухо
      Ласкою веселой.
Прожужжала где-то муха,
      Шмель гудит тяжелый.
 
Всюду-божие коровки,
      Розовые кашки,
Желто-белые головки
      Полевой ромашки.
 
Нежно-тонки очертанья
      Задремавшей дали...
Полно, разве есть страданья?
      Разве есть печали?

 
МОЛЕБЕН Темной толпою, в часовне, убогой,
Путь завершив, и пред новой дорогой,
Суетность нашу забыв на мгновенье,
Тупо мы слушаем сонное пенье.
          В тесном пространстве, где дух наш взрастил
          Тайное древо невидимых сил,
          Тает вздыхающий дым от кадил.
Что-то есть страшное в этих бряцаньях,
В этих покорных глухих восклицаньях,
Молятся звуки и души послушно,-
Что же им в узкой часовне так душно?
          Явственно чувствую горький упрек,
          В звуки молитв проскользнувший намек -
          Тайное слышащих, дышащих строк.
В потные стекла не видно лазури,
В дверь не проникнут ни ветры, ни бури,
Силою дней закопчены иконы,
Вечны пред ними бессильные стоны.
          Грустно склонивши морщинистый лоб,
          Что-то вещает нам загнанный поп:
          "Жизнь наша - душная - темная...- Гроб!"

 
ИСЛАНДИЯ Валуны и равнины, залитые лавой,
Сонмы глетчеров, брызги горячих ключей.
Скалы, полные грусти своей величавой,
Убеленные холодом бледных лучей.
 
Тени чахлых деревьев, и море... О, море!
Волны, пена и чайки, пустыня воды!
Здесь забытые скальды, на влажном просторе,
Пели песни при свете вечерней звезды.
 
Эти Снорри, Сигурды, Тормодды, Гуннары,
С именами железными, духи морей,
От ветров получили суровые чары
Для угрюмой, томительной песни своей.
 
И в строках перепевных доныне хранится
Ропот бури, и гром, и ворчанье волны,
В них кричит альбатрос, длиннокрылая птица,
Из воздушной, из мертвой, из вольной страны.

 
К БОДЛЕРУ Как страшно-радостный и близкий мне пример,
Ты все мне чудишься, о, царственный Бодлер,
Любовник ужасов, обрывов и химер!
 
Ты, павший в пропасти, но жаждавший вершин,
Ты, видевший лазурь сквозь тяжкий желтый сплин,
Ты, между варваров заложник-властелин!
 
Ты, знавший Женщину, как демона мечты,
Ты, знавший Демона, как духа красоты,
Сам с женскою душой, сам властный демон ты!
 
Познавший таинства мистических ядов,
Понявший образность гигантских городов,
Поток бурлящийся, рожденный царством льдов!
 
Ты, в чей богатый дух навек перелита
В одну симфонию трикратная мечта:
Благоухания, и звуки, и цвета!
 
Ты - дух блуждающий в разрушенных мирах,
Где привидения друг в друге будят страх,
Ты - черный, призрачный, отверженный монах!
 
Пребудь же призраком навек в душе моей,
С тобой дай слиться мне, о, маг и чародей,
Чтоб я без ужаса мог быть среди людей!

 
К ЛЕРМОНТОВУ Нет, не за то тебя я полюбил,
Что ты поэт и полновластный гений,
Но за тоску, за этот страстный пыл
Ни с кем неразделяемых мучений,
За то, что ты нечеловеком был.
 
О, Лермонтов, презрением могучим
К бездушным людям, к мелким их страстям,
Ты был подобен молниям и тучам,
Бегущим по нетронутым путям,
Где только гром гремит псалмом певучим.
 
И вижу я, как ты в последний раз
Беседовал с ничтожными сердцами,
И жестким блеском этих темных глаз
Ты говорил: "Нет, я уже не с вами!"
Ты говорил: "Как душно мне средь вас!"

 
ГИПЕРБОРЕИ За горами Рифейскими, где-то на север от Понта,
В странах мирных и ясных, где нет ни ветров, ни страстей,
От нескромных укрытые светлою мглой горизонта,
Существуют издревле селенья блаженных людей.
 
Но бессмертны они, эти люди с блистающим взглядом,
Но они непохожи на нас, утомленных грозой,
Эти люди всегда отдаются невинным усладам
И питаются только цветами и свежей росой.
 
Почему им одним предоставлена яркая слава,
Безмятежность залива, в котором не пенится вал,
Почему неизвестна им наших мучений отрава.
Этой тайны святой самый мудрый из нас не узнал.
 
Не бессмерты они, эти люди, меж нами - другие,
Но помногу веков предаются они бытию,
И, насытившись жизнью, бросаются в врды морские,
Унося в глубину сокровенную тайну свою.

 
СТРАНА ИССЕДОНОВ На восток от аргиппеев,
Там, в Татарии Великой,
Змей живет, краса всех змеев,
Многочудный, многоликий.
 
Там, без тягостных законов,
В заколдованной долине,
Жило племя исседонов,
Говорят, живет доныне.
 
Судьбы их - гиероглифы,
Край их - золотом богатый,
И таинственные грифы
Стерегут тот край заклятый.
 
Восемь месяцев - целебный
Холод дышит над страною,
И летает змей волшебный,
И мерцает чешуею.
 
Кто туда неосторожно
Из другой страны заглянет,
Тот,- предание неложно,-
В изумленьи камнем станет.
 
Все пути туда закляты,
Возле самого преддверья
Льды восходят, как палаты,
Снег и град, как пух и перья.
 
Камни, золото и холод,
Закаленная природа,
И никто ни стар, ни молод,
Неизменно в год из года.
 
Только змей в игре извивов,
Золотисто-изумрудный,
Изменяет цвет отливов,
Многоликий, многочудный.

 
* * * Я в глазах у себя затаил
Отраженье сокровищ чужих,
Красоту позабытых могил
И другим недосказанный стих.
 
Я в душе у себя отыскал
Гармонически бьющий родник:
Этих струй уже кто-то алкал,
Но губами он к ним не приник.
 
Оттого-то в словах у меня
Так загадочно много огней:
Я закат непогасшего дня,
Я потомок могучих царей.

 
ПУТЬ ПРАВДЫ Пять чувств - дорога лжи. Но есть восторг экстаза,
Когда нам истина сама собой видна.
Тогда таинственно для дремлющего глаза
Горит узорами ночная глубина.
 
Бездонность сумрака, неразрешенность сна,
Из угля черного - рождение алмаза.
Нам правда каждый раз - сверхчувственно дана,
Когда мы вступим в луч священного экстаза.
 
В душе у каждого есть мир незримых чар,
Как в каждом дереве зеленом есть пожар,
Еще не вспыхнувший, но ждущий пробужденья.
Коснись до тайных сил, шатни тот мир, что спит,
И, дрогнув радостно от счастья возрожденья,
Тебя нежданное так ярко ослепит.

 
* * * Лишь демоны, да гении, да люди,
Со временем заполнят все миры,
И выразят в неизреченном чуде
Весь блеск еще не снившейся игры,
 
Когда, уразумев себя впервые,
С душой соприкоснутся навсегда
Четыре полновластные стихии:
Земля, огонь, и воздух, и вода.

 
* * * От бледного листка испуганной осины
До сказочных планет, где день длинней, чем век,
Все - тонкие штрихи законченной картины,
Все - тайные пути неуловимых рек.
 
Все помыслы ума - широкие дороги,
Все вспышки страстные - подъемные мосты,
И как бы ни были мы бедны и убоги,
Мы все-таки дойдем до нужной высоты.
 
То будет лучший миг безбрежных откровений,
Когда, как лунный диск, прорвавшись сквозь туман,
На нас из хаоса бесчисленных явлений
Вдруг глянет снившийся, но скрытый Океан.
 
И цель пути поняв, счастливые навеки,
Мы все благословим раздавшуюся тьму,
И, словно радостно-расширенные реки,
Своими устьями, любя, прильнем к Нему.

 
* * * То будет таинственный миг примирения,
Все в мире воспримет восторг красоты,
И будет для взора не три измерения,
А столько же, сколько есть снов у мечты.
 
То будет мистический праздник слияния,
Все краски, все формы изменятся вдруг,
Все в мире воспримет восторг обаяния,
И воздух, и солнце, и звезды, и звук.
 
И демоны, встретясь с забытыми братьями,
С которыми жили когда-то всегда,
Восторженно встретят друг друга объятьями,-
И день не умрет никогда, никогда!

 
* * * Я - просветленный, я кажусь собой,
Но я не то,-я остров голубой:
Вблизи - зеленый, полный мглы и бури,
Он издали являет цвет лазури.
 
Я - вольный сон, я всюду и нигде:
Вода блестит, но разве луч в воде?
Нет, здесь светя, я где-то там блистаю,
И там не жду, блесну и пропадаю.
 
Я вижу все, везде встает мой лик,
Со всеми я сливаюсь каждый миг.
Но ветер как замкнуть в пределах зданья?
Я дух, я маг, я страх миросознанья.

 
МАЙЯ Тигры стонали в глубоких долинах.
Чампак, цветущий в столетие раз,
Пряный, дышал между гор, на вершинах.
Месяц за скалы проплыл и погас.
 
В темной пещере, задумчивый йоги,
Маг-заклинатель, бледней мертвеца,
Что-то шептал, и властительно строги
Были черты сверхземного лица.
 
Мантру читал он, святое моленье;
Только прочел - и пред ним, как во сне,
Стали качаться, носиться виденья,
Стали кружиться в ночной тишине.
 
Тени, и люди, и боги, и звери,
Время, пространство, причина и цель,
Пышность восторга, и сумрак потери,
Смерть на мгновенье, и вновь колыбель.
 
Ткань без предела, картина без рамы,
Сонмы враждебных бесчисленных "я",
Мрак отпаденья от вечного Брамы,
Ужас мучительный, сон бытия.
 
К самому небу возносятся горы,
Рушится с гулом утес на утес.
Топот и ропот, мольбы и укоры,
Тысячи быстрых и звонких колес.
 
Бешено мчатся и люди и боги...
"Майя! О, Майя! Лучистый обман!
Жизнь для незнающих, призрак-для йоги
Майя - бездушный немой океан!"
 
Скрылись виденья. На горных вершинах
Ветер в узорах ветвей трепетал.
Тигры стонали в глубоких долинах.
Чампак, цветок вековой, отцветал.

 
КРУГОВОРОТ Не только люди и герои,
      Волненье дум тая,
Томятся жаждой в душном зное
      Земного бытия.
Но даже царственные боги
      Несут тяжелый плен,
Всегда витая на пороге
      Все новых перемен.
 
Они счастливее, чем люди,
      Герои равны им,
Но все они скорбят о чуде
      Всем существом своим.
В оковах жизни подневольной
      Запутанных миров,
Скорбят о вечности безбольной
      Непреходящих снов.
 
И только Он, Кто всех их видит
      С незримой высоты,
Кто бледной травки не обидит,
      В Чьем лоне я и ты,-
Лишь только Он, всегда блаженный,
      Ничем не утомлен,
И жизнь с ее игрой мгновенной
      Пред Ним скользит, как сон.
 
Никем не понят и незнаем,
      Он любит свет и тьму,
И круг заветный мы свершаем,
      Чтобы придти к Нему.
Как луч от солнца, в жгучем зное,
      Сквозь бездну мглы скользим,
И вновь - к Нему, в святом покое,
      И вот мы снова - с Ним!

 
ЖИЗНЬ Жизнь - отражение лунного лика в воде,
Сфера, чей центр - повсюду, окружность - нигде,
Царственный вымысел, пропасть глухая без дна,
Вечность мгновения - миг красоты - тишина.
 
Жизнь - трепетание моря под властью луны,
Лотос чуть дышащий, бледный любимец волны,
Дымное облако, полное скрытых лучей,
Сон, создаваемый множеством, всех - и ничей.

 
МОЛИТВА ВЕЧЕРНЯЯ Тот, пред Кем, Незримым, зримо
Все, что в душах у людей.
Тот, пред Кем проходят мимо
Блески дымные страстей,-
 
Кто, Неслышимый, услышит
Каждый ропот бытия,
Только Тот бессмертьем дышит,
В нераздельно-слитном я.
 
Тот, в чьем духе вечно новы
Солнце, звезды, ветер, тьма,
Тот, Кому они - покровы
Для сокрытого ума,-
 
Тот, Кто близко и далеко,
Перед Кем вся жизнь твоя
Точно радуга потока,-
Только Тот есть вечно - я.
 
Все закаты, все рассветы
В Нем возникли и умрут,
Все сердечные приметы
Там зажглись, блистая - тут.
 
Все лучи в росе горящей
Повторяют тот же лик,
Солнца лик животворящий,
В солнце каждый луч возник.
 
Все, что - здесь, проходит мимо,
Словно' тень от облаков.
Но очам незримым - зрима
Неподвижность вечных снов.
 
Он живет, пред Кем проводит
Этот мир всю роскошь сил,
Он, Единый, не уходит,
В час захода всех светил!

 
МОСТ Между временем и Вечностью,
Как над брызнувшей водой,
К нам заброшен бесконечностью
Мост воздушно-золотой,-
 
Разноцветностью играющий,
Видный только для того,
Кто душою ожидающей
Любит Бога своего,-
 
Кто, забыв свое порочное,
Победил громаду зол,
И, как радуга непрочная,
Воссиял - и отошел.

 
СМЕРТИЮ - СМЕРТЬ Я видел сон, но все в нем было сном,
Воскликнул Байрон в черное мгновенье.
Зажженный тем же сумрачным огнем,
Я расскажу, по силе разуменья,
Свой сон,-он тоже не был только сном.
 
И вас прося о милости вниманья,
Незримые союзники мои,
Лишь вам я отдаю завоеванье,
Исполненное мудростью Змеи.
Но слушайте мое повествованье.
 
Мне грезилась безмерная страна,
Которая была когда-то раем;
Она судьбой нам всем была дана,
Мы все ее, хотя отчасти, знаем,
Но та страна проклятью предана.
 
Ее концы, незримые вначале,
Как стены обозначилися мне,
И видел я, как, полные печали,
Дрожанья звезд в небесной вышине,
Свой смысл поняв, навеки отзвучали.
 
И новое предстало предо мной.
Небесный свод, как потолок, стал низким;
Украшенный игрушечной луной,
Он сделался до отвращенья близким,
И точно очертился круг земной.
 
Над этой ямой, вогнутой и грязной,
Те сонмы звезд, что я всегда любил,
Дымилися, в игре однообразной,
Как огоньки, что бродят меж могил,
Как хлопья пакли, массой безобразной.
 
На самой отдаленной полосе,
Что не была достаточно далекой,
Толпились дети, юноши - и все
Толклись на месте в горести глубокой,
Томилися, как белка в колесе.
 
Но мир земли и сочетаний звездных,
С роскошеством дымящихся огней,
Достойным балаганов затрапезных,
Все делался угрюмей и тесней,
Бросая тень от стен до стен железных.
 
Стеснилося дыхание у всех,
Но многие еще просвета ждали
И, стоя в склепе дедовских утех,
Друг друга в чадном дыме не видали,
И с уст иных срывался дикий смех.
 
Но, наконец, всем в мире стало ясно,
Что замкнут мир, что он известен весь,
Что как желать не быть собой - напрасно,
Так наше Ты-всегда и всюду Здесь,
И Небо над самим собой не властно.
 
Я слышал вопли: "Кто поможет? Кто?"
Но кто же мог быть сильным между нами!
Повторный крик звучал: "Не то! Не то!"
Ничто смеялось, сжавшись, за стенами,-
Все сморщенное, страшное Ничто!
 
И вот уж стены сдвинулись так тесно,
Что груда этих стиснутых рабов
В чудовище одно слилась чудесно,
С безумном сонмом ликов и голов,
Одно в своем различьи повсеместно.
 
Измучен в подневольной тесноте,
С чудовищной Змеею липко скован,
Дрожа от омерзенья к духоте,
Я чувствовал, что ум мой заколдован,
Что нет конца уродливой мечте.
 
Вдруг, в ужасе, незнаемом дотоле,
Я превратился в главный лик Змеи,
И мир - был мой, я - у себя в неволе.
О, слушайте, союзники мои,
Что сделал я в невыразимой боли!
 
Все было серо-иссиня-желто.
Я развернул мерцающие звенья,
И, мир порвав, сам вспыхнул,-но за то,
Горя и задыхаясь от мученья,
Я умертвил ужасное Ничто.
 
Как сонный мрак пред властию рассвета,
Как облако пред чарою ветров,
Вселенная, бессмертием одета,
Раздвинулась до самых берегов,
И смыла их-и дальше-в море света.
 
Вновь манит мир безвестной глубиной,
Нет больше стен, чет сказки жалко-скудной,
И я не Змей, уродливо-больной,
Я - люцифер небесно-изумрудный,
В безбрежности, освобожденной мной.

 
НЕ ЛУЧШЕ ЛИ СТРАДАНИЕ "Не лучше ли страдание,
Глухое, одинокое,
Как бездны мироздания,
Непонято-глубокое?
Не лучше ли мучение,
Чем ясный, звонкий смех?
Полюбим отречение,
Разлюбим сладкий грех".
 
"О, нет, мой брат единственный,
Душа моя смущается;
В ней вечен клич воинственный,
Ей много обещается.
Весь мир нам обещается,
Когда его хотим,
И всякий грех прощается,
Когда простим другим".

 
СКАЗАТЬ МГНОВЕНЬЮ: "СТОЙ!" Быть может, вся природа - мозаика цветов?
Быть может, вся природа - различность голосов?
Быть может, вся природа - лишь числа и черты?
Быть может, вся природа - желанье красоты?
 
У мысли нет орудья измерить глубину,
Нет сил, чтобы замедлить бегущую весну.
Лишь есть одна возможность сказать мгновенью: "Стой!",
Разбив оковы мысли, быть скованным - мечтой.
 
Тогда нам вдруг понятна стозвучность голосов,
Мы видим всё богатство и музыку цветов,
А если и мечтою не смерить глубину,-
Мечтою в самых безднах мы создаем весну.

 
* * * Я - изысканность русской медлительной речи,
Предо мною другие поэты - предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, неясные звоны.
 
          Я - внезапный излом,
          Я - играющий гром,
          Я - прозрачный ручей,
          Я - для всех и ничей.
 
Переплеск многопенный, разорванно-слитный,
Самоцветные камни земли самобытной,
Переклички лесные зеленого мая-
Всё пойму, всё возьму, у других отнимая.
 
          Вечно юный, как сон,
          Сильный тем, что влюблен
          И в себя и в других,
          Я - изысканный стих.

 
МОИ ПЕСНОПЕНЬЯ В моих песнопеньях - -журчанье ключей,
      Что звучат всё звончей и звончей.
В них-женственно-страстные шепоты струй,
      И девический в них поцелуй.
 
В моих песнопеньях-застывшие льды,
      Беспредельность хрустальной воды.
В них - белая пышность пушистых снегов,
      Золотые края облаков.
 
Я звучные песни не сам создавал,
      Мне забросил их горный обвал.
И ветер влюбленный, дрожа по струне,
      Трепетания передал мне.
 
Воздушные песни с мерцаньем страстей
      Я подслушал у звонких дождей.
Узорно-играющий тающий свет
      Подглядел в сочетаньях планет.
 
И я в человеческом - нечеловек,
      Я захвачен разливами рек.
И в море стремя полногласность свою,
      Я стозвучные песни пою.

 
* * * Всё равно мне, человек плох или хорош,
Всё равно мне, говорит правду или ложь.
 
Только б вольно он всегда да сказал на да,
Только б он, как вольный свет, нет сказал на нет.
 
Если в небе свет погас, значит - поздний час,
Значит - в первый мы с тобой и в последний раз.
 
Если в небе света нет, значит - умер свет,
Значит - ночь бежит, бежит, заметая след.
 
Если ключ поет всегда: "Да,-да, да,-да, да",-
Значит, в нем молчанья нет - больше никогда.
 
Но опять зажжется свет в бездне новых туч,
И, быть может, замолчит на мгновенье ключ.
 
Красен солнцем вольный мир, черной тьмой хорош.
Я не знаю, день и ночь - правда или ложь.
 
Будем солнцем, будем тьмой, бурей и судьбой,
Будем счастливы с тобой в бездне голубой.
 
Если ж в сердце свет погас, значит - поздний час,
Значит - в первый мы с тобой и в последний раз.

 
ВОЛЯ
Валерию Брюсову Неужели же я буду так зависеть от людей,
Что не весь отдамся чуду мысли пламенной моей?
 
Неужели же я буду колебаться на пути,
Если сердце мне велело в неизвестное идти?
 
Нет, не буду, нет, не буду я обманывать звезду,
Чей огонь мне ярко светит и к которой я иду.
 
Высшим знаком я отмечен и, не помня никого,
Буду слушаться повсюду только сердца своего.
 
Если море повстречаю, в глубине я утону,
Видя воздух, полный света, и прозрачную волну.
 
Если горные вершины развернутся предо мной,
В снежном царстве я застыну под серебряной луной.
 
Если к пропасти приду я, заглядевшись на звезду,
Буду падать, не жалея, что на камни упаду.
 
Но повсюду вечно чуду буду верить я мечтой,
Буду вольным и красивым, буду сказкой золотой.
 
Если ж кто-нибудь захочет изменить мою судьбу,
Он в раю со мною будет - или в замкнутом гробу.
 
Для себя ища свободы, я ее другому дам,
Или вместе будет тесно, слишком тесно будет нам.
 
Так и знайте, понимайте звонкий голос этих струн:
Влага может быть прозрачной - и возникнуть как бурун,
 
Солнце ландыши ласкает, их сплетает в хоровод,
А захочет-и зардеет, и пожар в степи зажжет.
 
Но согрею ль я другого, или я его убью,
Неизменной сохраню я душу вольную мою.

 
ГЛАЗА Когда я к другому в упор подхожу,
Я знаю: нам общее нечто дано.
И я напряженно и зорко гляжу -
Туда, на глубокое дно.
 
И вижу я много задавленных слов,
Убийств, совершенных в зловещей тиши,
Обрывов, провалов, огня, облаков,
Безумства несытой души.
 
Я вижу, я помню, я тайно дрожу,
Я знаю, откуда приходит гроза.
И если другому в глаза я гляжу,
Он вдруг закрывает глаза.

 
СКВОЗЬ СТРОЙ Вы меня прогоняли сквозь строй,
Вы кричали: "Удвой и утрой,
В десять раз, во сто раз горячей
Пусть узнает удар палачей".
 
Вы меня прогоняли сквозь строй,
Вы стояли зловещей горой,
И горячею кровью облит,
Я еще и еще был избит.
 
Но, идя, как игрушка, меж вас,
Я горел, я сгорал, и не гас.
И сознаньем был каждый смущен,
Что я кровью своей освящен.
 
И сильней, всё сильней каждый раз
Вы пугались блистающих глаз.
И вы дрогнули все предо мной,
Увидав, что меж: вас - я иной.

 
В ДОМАХ
М.Горькому В мучительно-тесных громадах домов
Живут некрасивые бледные люди,
Окованы памятью выцветших слов,
      Забывши о творческом чуде.
 
Всё скучно в их жизни. Полюбят кого,
Сейчас же наложат тяжелые цепи.
"Ну что же, ты счастлив?" - "Да что ж... Ничего..."
      О, да, ничего нет нелепей!
 
И чахнут, замкнувшись в гробницах своих.
А где-то по воздуху носятся птицы.
Что птицы! Мудрей привидений людских
      Жуки, пауки и мокрицы.
 
Всё цельно в просторах безлюдных пустынь,
Желанье свободно уходит к желанью.
Там нет заподозренных чувством святынь,
      Там нет пригвождении к преданью.
 
Свобода! Свобода! Кто понял тебя,
Тот знает, как вольны разливные реки.
И если лавина несется губя,
      Лавина прекрасна навеки.
 
Кто близок был к смерти и видел ее,
Тот знает, что жизнь глубока и прекрасна.
О люди, я вслушался в сердце свое,
      И знаю, что ваше - несчастно!
 
Да, если бы только могли вы понять...
Но вот предо мною захлопнулись двери,
И в клеточках гномы застыли опять,
      Лепечут: "Мы люди, не звери".
 
Я проклял вас, люди. Живите впотьмах.
Тоскуйте в размеренной чинной боязни.
Бледнейте в мучительных ваших домах.
      Вы к казни идете от казни!

 
МСТИТЕЛЬ Если б вы молились на меня,
Я стоял бы ангелом пред вами,
О приходе радостного дня
Говорил бы лучшими словами.
 
Был бы вам-как радостный восход,
Был бы вам-как свежесть аромата,
Сделал бы вам легким переход
К грусти полумертвого заката.
 
Я бы пел вам, сладостно звеня,
Я б не ненавидел вас, как трупы,
Если б вы молились на меня,
Если бы вы не были так скупы.
 
А теперь, угрюмый и больной,
А теперь, как темный дух, гонимый,
Буду мстить вам с меткостью стальной,
Буду бич ваш, бич неумолимый.

 
ЛОМАНЫЕ ЛИНИИ Ломаные линии, острые углы.
Да, мы здесь - мы прячемся в дымном царстве мглы.
 
Мы еще покажемся из угрюмых нор,
Мы еще нарядимся в праздничный убор.
 
Глянем - и захватим вас, вбросим в наши сны.
Мы еще покажем вам свежесть новизны.
 
Подождите, старые, знавшие всегда
Только два качания, только нет и да.
 
Будет откровение, вспыхнет царство мглы.
Утро дышит пурпуром... Чу! Кричат орлы!

 
* * * Мы брошены в сказочный мир
Какой-то могучей рукой.
На тризну? На битву? На пир?
Не знаю. Я вечно - другой.
 
Я каждой минутой - сожжен.
Я в каждой измене - живу.
Не праздно я здесь воплощен.
И ярко я сплю - наяву.
 
И знаю и помню с тоской,
Что вниз я сейчас упаду.
Но брошенный меткой рукой,
Я цель - без ошибки найду.

 
* * * Жизнь проходит,- вечен сон.
Хорошо мне,- я влюблен.
 
Жизнь проходит,- сказка - нет.
Хорошо мне,- я поэт.
 
Душен мир,- в душе свежо.
Хорошо мне, хорошо.

 
* * * Она отдалась без упрека,
Она целовала без слов.
- Как темное море глубоко,
Как дышат края облаков!
 
Она не твердила: "Не надо",
Обетов она не ждала.
- Как сладостно дышит прохлада,
Как тает вечерняя мгла!
 
Она не страшилась возмездья,
Она не боялась утрат.
- Как сказочно светят созвездья,
Как звезды бессмертно горят!

 
КОСТРЫ Да, и жгучие костры
Это только сон игры.
Мы играем в палачей.
Чей же проигрыш? Ничей.
 
Мы меняемся всегда.
Нынче "нет", а завтра "да".
Нынче я, а завтра ты.
Всё во имя красоты.
 
Каждый звук - условный крик.
Есть у каждого двойник.
Каждый там глядит как дух,
Здесь - телесно грезит вслух.
 
И пока мы здесь дрожим,
Мир всемирный нерушим.
Но в желаньи глянуть вниз
Все верховные сошлись.
 
Каждый любит, тень любя,
Видеть в зеркале себя.
И сплетенье всех в одно
Глубиной повторено.
 
Но, во имя глубины,
Мы страдаем, видя сны.
Все мы здесь, наоборот,
Повторяем небосвод.
 
Свет оттуда - здесь как тень,
День - как ночь, и ночь - как день.
Вечный творческий восторг
Этот мир, как крик, исторг.
 
Мир страданьем освящен.
Жги меня - и будь сожжен.
Нынче я, а завтра ты,
Всё во имя красоты.

 
ГОЛОС ДЬЯВОЛА Я ненавижу всех святых,-
Они заботятся мучительно
О жалких помыслах своих,
Себя спасают исключительно.
 
За душу страшно им свою,
Им страшны пропасти мечтания,
И ядовитую Змею
Они казнят без сострадания.
 
Мне ненавистен был бы Рай
Среди теней с улыбкой кроткою,
Где вечный праздник, вечный май
Идет размеренной походкою.
 
Я не хотел бы жить в Раю,
Казня находчивость змеиную.
От детских лет люблю Змею
И ей любуюсь, как картиною.
 
Я не хотел бы жить в Раю
Меж тупоумцев экстатических.
Я гибну, гибну - и пою,
Безумный демон снов лирических.

 
* * * Еще необходимо любить и убивать,
Еще необходимо накладывать печать,
Быть внешним и жестоким, быть нежным без конца
И всех манить волненьем красивого лица.
 
Еще необходимо. Ты видишь, почему:
Мы все стремимся к Богу, мы тянемся к Нему,
Но Бог всегда уходит, всегда к Себе маня,
И хочет тьмы - за светом, и после ночи - дня.
 
Всегда разнообразных. Он хочет новых снов,
Хотя бы безобразных, мучительных миров,
Но только полных жизни, бросающих свой крик,
И гаснущих покорно, создавши новый миг.
 
И маятник всемирный, незримый для очей,
Ведет по лабиринту рассветов и ночей.
И сонмы звезд несутся по страшному пути.
И Бог всегда уходит. И мы должны идти.

 
* * * Верьте мне, обманутые люди,
Я, как вы, ходил по всем путям.
Наша жизнь есть чудо в вечном Чуде,
Наша жизнь - и здесь, и вечно там.
 
Я знаком с безмерностью страданий,
Я узнал, где правда, где обман.
Яркий ужас наших испытаний
Нам не для насмешки плоской дан.
 
Верьте мне, неверящие братья,
Вы меня поймете через день.
Нашей вольной жизни нет проклятья,
Мы избрали сами светотень.
 
Мы избрали Зло как путь познанья,
И законом сделали борьбу.
Уходя в тяжелое изгнанье,
Мы живем, чтоб кончить жизнь в гробу.
 
Но когда с застывшими чертами,
Мертвые, торжественно мы спим,
Он, Незримый, дышит рядом с нами,
И, молясь, беседуем мы с Ним.
 
И душе таинственно понятно
В этот миг беседы роковой,
Что в пути, пройденном безвозвратно,
Рок ее был выбран ей самой.
 
Но, стремясь, греша, страдая, плача,
Дух наш вольный был всегда храним.
Жизнь была решенная задача,
Смерть пришла-как радость встречи с Ним.

 
ЧТО МНЕ НРАВИТСЯ Что мне больше нравится в безднах мировых,
И кого отметил я между всех живых?
 
Альбатроса, коршуна, тигра, и коня,
Жаворонка, бабочку, и цветы огня.
 
Альбатрос мне нравится тем, что он крылат,
Тем, что он врезается в грозовой раскат.
 
В коршуне мне нравится то, что он могуч,
И, как камень, падает из высоких туч.
 
В тигре то, что он с яростью мягкость сочетал,
И не знал раскаянья. Бога не видал.
 
И в других желанно мне то, что - их вполне,
Нравятся отдельностью все созданья мне.
 
Жаворонок - пением, быстротою - конь.
Бабочка - воздушностью, красотой - огонь.
 
Да, огонь красивее всех иных живых,
В искрах - ликование духов мировых,
 
И крылат и властен он, в быстроте могуч,
И поет дождями он из громовых туч.
 
По земле он ластится, жаждет высоты,
В красные слагается страстные цветы.
 
Да, огонь красивее между всех живых,
В искрах ликование духов мировых.
 
В пламени ликующем - самый яркий цвет.
В жизни - смерть и в смерти - жизнь.
Всем живым - привет!

 
МОИ ЗВЕРИ Мой зверь - не лев, излюбленный толпою,-
Мне кажется, что он лишь крупный пес.
Нет, желтый тигр, с бесшумною стопою,
Во мне рождает больше странных грез.
 
И символ Вакха,- быстрый, сладострастный,
Как бы из стали, меткий леопард,
Он весь - как гений вымысла прекрасный,
Отец легенд, зверь - бог, колдун и бард.
 
Еще люблю я черную пантеру,
Когда она глядит перед собой
В какую-то внежизненную сферу,
Как страшный Сфинкс в пустыне голубой.
 
Но, если от азийских, африканских
Святых пустынь мечту я оторву,
Средь наших дней, и плоских и мещанских,
Моей желанной - кошку назову.
 
Она в себе, в изящной миньятюре,
Соединила этих трех зверей.
Есть искры у нее в лоснистой шкуре,
У ней в крови - бродячий хмель страстей.
 
Она проходит в комнатах бесшумно,
Всегда свою преследуя мечту,
Влюбляется внезапно и безумно,
И любит ведьм и любит темноту.
 
В ее зрачках - непознанная чара,
В них фосфор и круги нездешних сфер,
Она пленила страшного Эдгара,
Ей был пленен трагический Бодлер.
 
Два гения, влюбленные в мечтанья,
Мои два брата в бездне мировой,
Где нам даны безмерные страданья
И беспредельность музыки живой.

 
ЖАР-ПТИЦА То, что люди называли по наивности любовью,
То, чего они искали, мир не раз окрасив кровью,
Эту чудную жар-птицу я в руках своих держу,
Как поймать ее, я знаю, но другим не расскажу.
 
Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,
Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю.
То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда,
Мне смеется там блаженство, где другим грозит беда.
 
День мой ярче дня земного, ночь моя не ночь людская,
Мысль моя дрожит безбрежно, в запредельность убегая.
И меня поймут лишь души, что походки на меня,
Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня!

 
УЗЕЛ Я нити завязал могучего узла,-
Добро и Красоту, Любовь и Силу Зла,
Спасение и Грех, Изменчивость и Вечность
В мою блестящую включил я быстротечность.
 
Он мой, безумный миг слияния - всего,
Ничто не ускользнет от взора моего.
Когда же я сотру весь яркий цвет мгновенья,
К себе я кликну Смерть, и с ней придет Забвенье.

 
Я НЕ ЗНАЮ МУДРОСТИ Я не знаю мудрости, годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.
 
Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
И зову мечтателей... Вас я не зову!

 
* * * Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Мое единое отечество -
Моя пустынная душа.
 
С людьми скучаю до чрезмерности,
Одно и то же видку в них.
Желаю случая, неверности,
Влюблен в движение и в стих.
 
О, как люблю, люблю случайности,
Внезапно взятый поцелуй,
И весь восторг - до сладкой крайности,
И стих, в котором пенье струй.

 
ДАЛЕКИМ БЛИЗКИМ Мне чужды ваши рассуждения:
"Христос", "Антихрист", "Дьявол", "Бог".
Я нежный иней охлаждения,
Я ветерка чуть слышный вздох.
 
Мне чужды ваши восклицания:
"Полюбим тьму", "Возлюбим, грех".
Я причиняю всем терзания,
Но светел мой свободный смех.
 
Вы так жестоки - помышлением,
Вы так свирепы - на словах,
Я должен быть стихийным гением,
Я весь в себе - восторг и страх.
 
Вы разливаете, сливаете,
Не доходя до бытия.
Но никогда вы не узнаете,
Как безраздельно целен я.

 
* * * О, да, молитвенна душа,
      И я молюсь всему.
Картина Мира хороша,
      Люблю я свет и тьму.
Все, что приходит, то прошло,
В воспоминании светло
Живут добро и зло.
 
Но, чтоб в душе была волна
      Молитвенной мечты,
В явленьи цельность быть должна,
      Должны в нем жить черты.
Чем хочешь будь: будь добрый, злой.
Но будь нечестен за игрой,
Явись - самим собой.
 
Пусть будет в смерть твоя игра,
      Пусть ты меня убьешь,-
Пойму, что мне уйти пора,
Пойму я все,- не ложь.
Я только цельному молюсь,
И вечно мерзки мне, клянусь,
Ханжа, глупец и трус.

 
ДОВОЛЬНО Я был вам звенящей струной,
Я был вам цветущей весной,
Но вы не хотели цветов,
И вы не расслышали слов.
 
Я был вам призывом к борьбе,
Для вас я забыл о себе,
Но вы, не увидев огня,
Оставили молча меня.
 
Когда ж вы порвали струну,
Когда растоптали весну,
Вы мне говорите, что вот
Он звонко, он нежно поет.
 
Но если еще я пою,
Я помню лишь душу мою,
Для вас же давно я погас,
Довольно, довольно мне вас.

 
БЕЗРАДОСТНОСТЬ Мне хочется безгласной тишины,
Безмолвия, безветрия, бесстрастья.
Я знаю, быстрым сном проходит счастье,
Но пусть живут безрадостные сны.
 
С безрадостной бездонной вышины
Глядит Луна, горят ее запястья.
И странно мне холодное участье
Владычицы безжизненной страны.
 
Там не звенят и не мелькают пчелы.
Там снежные безветренные долы,
Без аромата льдистые цветы.
 
Без ропота безводные пространства,
Без шороха застывшие убранства,
Без возгласов безмерность красоты.

 
ВЫБОР

 
1 Будь свободным, будь как птица, пой, тебе дана судьба.
Ты не можешь быть как люди, ты не примешь лик раба.
 
Ежедневный, ежечасный, тупо-скромный, скучный лик,
Это быть в пустыне темной, быть казненным каждый миг.
 
Ты не можешь, ты не можешь, - о, мой брат, пойми меня, -
Как бы мог ты стать неярким, ты, рожденный от Огня.
 
Это - страшное проклятье, это - ужас: быть как все,
Ты свободный, луч, горящий - в водопаде и в росе.
 
Ты порою мал и робок, но неравенство твое-
Жизнь стихии разрешенной, сохрани в себе ее.
 
Ты сейчас был мал и робок, но судьба тебе дана.
Вот ты вспыхнул, вот ты Солнце. Вся лазурь твоя, до дна.

 
2 Нет, мой брат, не принимаю
Гордый твой завет.
Я иду к иному раю,
Я люблю спокойный свет.
 
Ежедневный, ежечасный,
Свет души - на дне,
Тем прекрасный, что, бесстрастный,
Неизменен он во мне.
 
Брат мой, кто ты? Что ты знаешь
Обо всех других?
Ты неярких проклинаешь,
Я для них пою свой стих.
 
Ты сказал, что я сияю
В капельке, в росе,-
Это я благословляю,
Я желаю быть как все.
 
Все мы капли в вечном Море,
Нет различья в нас.
Все мы боль таим во взоре
В наш последний смертный час.
 
Это - страшное проклятье:
Презирать других.
Всех люблю я без изъятья,
Я для всех пою свой стих.

 
ОТДАТЬ СЕБЯ Отдать себя на растерзание,
Забыть слова - мое, твое,
Изведать пытку истязания,
И полюбить как свет ее.
 
Не знать ни страха, ни раскаянья,
Благословить свою печаль,
Благословить свое отчаянье,
Сказать - мне ничего не жаль.
 
Быть равным с низкими, неравными,
Пред криком - нежным быть как вздох:
Так правят силами державными,
Так меж людей ты будешь Бог.

 
УМИРАЮЩИЙ Как странно, как странно в бездонной Вселенной,
Томясь ежечасно, всечасно тону.
Я смертью захвачен, я темный, я пленный,
Я в пытке бессменной иду в глубину.
 
Один я родился, один умираю,
И в смерти живу бесконечно один
К какому иду я безвестному краю?
Не знаю, не знаю, я - в страхах глубин.
 
Я знаю, есть Солнце, там в высях, там где-то,
Но я навсегда потерял красоту.
Я мертвая тяжесть,-от вольного лета,
От счастья и света иду в темноту.

 
БОГ И ДЬЯВОЛ Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог,
Одному - мои стоны, и другому - мой вздох.
Одному - мои крики, а другому - мечты,
Но вы оба велики, вы восторг Красоты.
 
Я как туча блуждаю, много красок вокруг,
То на Север иду я, то откинусь на Юг,
То далеко, с Востока, поплыву на Закат,
И пылают рубины, и чернеет агат.
 
О, как радостно жить мне, я лелею поля,
Под дождем моим свежим зеленеет Земля,
И змеиностью молний и раскатом громов
Много снов я разрушил, много сжег я домов.
 
В доме тесно и душно, и минутны все сны,
Но свободно-воздушна эта ширь вышины,
После долгих мучений как пленителен вздох,
О, таинственный Дьявол, о, единственный Бог!

 
СОЗНАНЬЕ, СИЛА И ОСНОВА Сознанье, Сила и Основа
Три Ипостаси Одного,
О, да, вначале было Слово,
И не забуду я его.
В круженьи Солнца мирового
Не отрекусь ни от чего.
 
Высоты горные Сознанья -
Как Гималайские хребты.
Там вечный праздник пониманья
Зачатья новой красоты.
Для нежной радости ваянья
Я изменяю все черты.
 
Неумирающая сила
Не знает, что такое мель.
Она не помнит то, что было,
Родит приливы и метель.
И в каждом атоме могила,
В пылинке каждой колыбель.
 
Неистребимая Основа -
Неисчерпаемый рудник.
В ней все возможности живого,
В ней мрак и блеск и вздох и крик.
Столетье отжил я, и снова
Встречаю детски майский миг.
 
Среди стихийного бесчинства
И столкновенья встречных струй
Я чую радость материнства,
Я слышу новый поцелуй,
И двустороннее Единство
В моей крови поет: "Ликуй!"
 
О, да, вначале было Слово,
И как не помнить мне его!
В движеньи круга мирового
Я прикасался до всего.
Сознанье, Сила и Основа -
Три солнца духа моего!

 
ОН СПРОСИЛ МЕНЯ Он спросил меня: Ты веришь?
Нерешительное слово!
Этим звуком не измеришь
То, в чем есть моя основа.
 
Да не выражу я бледно,
То, что ярко ощущаю.
О, с бездонностью, победно,
Ослепительно - я знаю!

 
МОИ ВРАГИ О, да, их имена суть многи,
Чужда им музыка мечты.
И так они серо-убоги,
Что им не нужно красоты.
 
Их дразнит трепет скрипки страстной
И роз красивых лепестки.
Едва махнешь им тканью красной -
Они мятутся, как быки.
 
Зачем мы ярких красок ищем,
Зачем у нас так светел взгляд!
Нет, если вежлив ты,- пред нищим
Скрывай, поэт, что ты богат.
 
Отдай свой дух мышиным войнам,
Забудь о бездне голубой.
Прилично ль быть красиво-стройным,
Когда уроды пред тобой!
 
Подслеповатыми глазами
Они косятся на цветы.
Они питаются червями,
О, косолапые кроты!
 
Едва они на солнце глянут -
И в норы прячутся сейчас:
Вдруг вовсе видеть перестанут,
И станут дырки вместо глаз.
 
Но мне до них какое дело?
Я - в облаках своей мечты.
С недостижимого предела
Роняю любящим цветы.
 
Свечу и жгу лучом горячим
И всем красивым шлю привет.
И я ничто - зверям незрячим,
Но зренью светлых - я расцвет!

 
МЕЩАНЕ Мне больно. Это ли есть мир?
И эти люди - вправду люди?
Не к мелким дьяволам на пир
Попал я - в шарлатанском чуде?
 
Рабы друг друга предают,
Чтоб побрататься в яме тесной.
Нет, этим - вправду нужен кнут,
Не их - телесный, мой - словесный.
 
Я думал видеть лес дубов -
Иудин вижу я осинник,
Не стан бойцов - кагал бесов,
На коем сыщик - именинник!

 
* * * Я с ужасом теперь читаю сказки -
Не те, что все мы знаем с детских лет,
О, нет: живую боль - в ее огласке
Чрез страшный шорох утренних газет.
 
Мерещится, что вышла в круге снова
Вся нежить тех столетий темноты:
Кровь льется из Бориса Годунова,
У схваченных ломаются хребты.
 
Рвут крючьями язык, глаза и руки,
В разорванный живот втыкают шест,
По воздуху в ночах крадутся звуки -
Смех вора, вопль захватанных невест.
 
Средь бела дня - на улицах виденья,
Бормочут что-то, шепчут в пустоту,
Расстрелы тел, душ темных искривленья,
Сам дьявол на охоте. Чу! - "Ату!
 
Ату его! Руби его! Скорее!
Стреляй в него! Хлещи! По шее! Бей!"
Я падаю. Я стыну, цепенея.
И я их брат? И быть среди людей!
 
Постой. Где я? Избушка. Чьи-то ноги.
Кость человечья. Это - для Яги?
И кровь. Идут дороги всё, дороги.
А! Вот она. Кто слышит? Помоги!

 
ПРИМЕРНАЯ ЖИЗНЬ Родился он в семье известной.
Желали первенца? Вот он.
Жена красивая, муж честный.
Дом - чаша полная. Закон
Любви супружеской, спокойной -
В укладе жизни тихой, стройной,
Где громок только граммофон
По воскресеньям. Мальчик вырос
Примерным. Он играл в войну.
По праздникам всходил на клирос
И подпевал. Идя ко сну,
Молился он: "Всевышний боже!
Мне папу, маму сохрани;
Пошли им счастья в долги дни;
А злых чужих карай построже.
Как вырасту, открой мне мир
И дай полковничий мундир".
Невинный мальчик был так скромен,
Хоть втайне он подозревал,
Что не во тьме каменоломен
Он будет жить, не из соломин
Построит свой приемный зал,-
И Рок был щедрым, награждая:
Еще далеко смерть седая,
А он уж - бравый генерал.
Он служит, милует, карает,
С подругой верною своей,
С супругою-в любовь играет,
И в карты - с дюжиной друзей;
С друзьями пишет приговоры,
Которыми казнимы воры;
И хоть порой щадит громил,
Но твердый почерк освятил
Не раз взнесенность перекладин.
Не упрекнешь его ни в чем:
Мир справедливости отраден
И обеспечен палачом.

 
НЕПРИСТУПНЫЙ ХРАМ Мир опять в кровавой древней саге,
В беге - так, чтоб даль была близка.
- Я читаю солнце в капле влаги,
Я смотрю в молитвенник цветка.
 
Мир бесплодных взлетов, гремь набатов,
Пляска мертвых, шабаш до зари.
- Я в великой всенощной закатов.
Бог, я здесь. Гори и говори.

 
ТИГР
(Вильям Блейк) Тигр, тигр, жгучий страх,
Ты горишь в ночных лесах.
Чей бессмертный взор, любя,
Создал страшного тебя?
 
В небесах иль средь зыбей
Вспыхнул блеск твоих очей?
Как дерзал он так парить?
Кто посмел огонь схватить?
 
Кто скрутил и для чего
Нервы сердца твоего?
Чьею страшною рукой
Ты был выкован - такой?
 
Чей был молот, цепи чьи,
Чтоб скрепить мечты твои?
Кто взметнул твой быстрый взмах,
Ухватил смертельный страх?
 
В тот великий час, когда
Воззвала к звезде звезда,
В час, как небо всё зажглось
Влажным блеском звездных слез,-
 
Он, создание любя,
Улыбнулся ль на тебя?
Тот же ль он тебя создал,
Кто рожденье агнцу дал?

 
МОЛИТВА САТАНЕ
(Шарль Бодлер) Хвала великому святому Сатане.
Ты в Небе царствовал, теперь ты в глубине
Пучин отверженных поруганного Ада.
В безмолвных замыслах теперь твоя услада.
Дух вечно мыслящий, будь милостив ко мне,
Прими под сень свою, прими под Древо Знанья,
В тот час, когда, как храм, как жертвенное зданье,
Лучи своих ветвей оно распространит
И вновь твою главу сияньем осенит.
Владыка мятежа, свободы и сознанья.

 
ЛИТАНИИ САТАНЕ
(Шарль Бодлер) О лучший между сил, царящих в Небесах,
Обиженный Судьбой и проклятый в веках,

О ты, кто в черный миг неправдой побежден,
В паденьи не убит, из праха возрожден.

Всего подземного властитель, брат и друг,
Целитель опытный людских исконных мук.

Ты прокаженному, отверженцу, рабу
Указываешь Рай, ведешь их на борьбу.

Ты можешь освятить позорный эшафот,
И заклеймить кругом толпящийся народ.

Ты, чей глубокий взор измерил глубь Небес,
Ты, чьей рукой раскрыт в огромный мир завес.

Ты, жезл изгнанников, ты, жаждущих родник,
Ты, всех повешенных, казненных духовник.

Усыновитель тех, на ком скорбей венец,
Кого от райских нег отринул Бог-Отец.