Я.Ильясов. Башня Молчания.Аскет и Вертопрах

Ты мрачен? Покури хашиш - и мрака нет,
Иль кубок осуши - тоски пройдет и след.
Но ты суфием стал! Не пьешь, не куришь...
Булыжник погрызи,- вот мой тебе совет.

- И что тебе дадут за эту книгу? - Эль-Мирра с тахты кивнула на столик, где при слабом свете одинокой тонком свечи смутно белели бумаги.

Халатик стыдливо запахнут. Колени плотно сжаты. Взгляд изучающий. Вид - неприступный.

- Не знаю,- вздохнул Омар. Говорили тихо. Он заранее прикрыл резные ставни на окне.- Пожалуй, ничего. Или, скорее всего, семьдесят ударов бичом, как арабскому поэту Башару Абу-Муазу.- Омар сидел на полу, за скатертью, и нарезал на тонкие ломти холодное мясо.- Его объявили еретиком,- за то, что он обо всем думал по-своему,- и запороли насмерть. Это было при халифе Махди, лет триста с чем-то назад...

Даже в полутьме Омар заметил, как в красивых ее глазах сквозь непонимание проступил животный страх.

- Зачем же ты пишешь такую книгу? - спросила она низким, чуть охрипшим голосом.

- А ты зачем стихи слагаешь? - Поэт выложил на поднос абрикосы, черешню, разломил на куски лепешку.

- Просто так.- Эль-Мирра отчужденно пожала плечами.- Для развлечения.

Из строптивости это говорит. Стихи она сочиняет, чтобы душу отвести. Как, впрочем, и сам Омар. Подражает в них грустным народным песням. И ему, кстати, тоже. Они не все равноценны, но все одинаково запальчивы. В ее стихах - те же резкость и злость, что и в характере, и еще - нечто скрытое, тайное, что он никак не может уловить.

Грех? День - без радости, ночь - без сна...
Погаснув, скатилась бы в яму луна,
Если б узнала, о чем я мечтаю,
Когда остаюсь в темноте одна.

- Для меня моя книга не развлечение,- мрачно сказал Омар, осторожно разливая по чашам чистое красное вино.- Труд. Смысл жизни. Долг.

Эль-Мирра вздохнула с глубоким недоумением:

- И как вы, поэты, все это выносите? Вешают вас, жгут на кострах. Сажают на цепь. А вы - опять за свое.

- Да ну вас! - она с досадой махнула рукой. Видит Омар: стихи и книги интересуют сейчас девушку меньше всего.

- Нет! Я боюсь. Тетушка вечером пригляделась, шипит: "Хорошеешь? Тебе замуж пора. Выдам за ночного сторожа. Путный человек не возьмет безродную". Если она узнает...

- Не успеет узнать. Завтра же пошлю к ней сваху.

- Видишь, с книгой вожусь. Но завтра - непременно! - Внутри черным крылом опять взмахнула тревога. Омар отогнал ее, вскинув чашу:

Ты знаешь, отчего петух в рассветный час
Клич скорбный издает в десятый раз?
Он в зеркале зари увидеть побуждает,
Что ночь, еще одна, прошла, увы, без нас...

Эль-Мирра воркующе засмеялась и спорхнула к нему с тахты.

Омар мучительно застонал. Эти стихи он когда-то читал Рейхан в Самарканде. И она смеялась так же воркующе...

Он мотнул головой, чтобы стряхнуть наваждение:

- Совесть.- Он не хотел ей говорить, что теперь часто стонет, кряхтит и охает от запоздалого раскаяния. Те, кого много лет назад обидел Омар, может быть, давно забыли о нем, он же забыть их не может...- Пей,- хмуро сказал Омар. Он через силу улыбнулся. И произнес экспромтом, чтобы ей угодить:

О горе, горе сердцу, где жгучей страсти нет,
Где нет любви мучений и грез безумных нет!
День без любви потерян; противней и серей,
Чем этот день бесплодный, и в дождь унылый нет...

Стихи получились, конечно, не ахти что. Розовый дым. Пустословие. Но они будто подхлестнули Эль-Мирру:

Звериная страсть. Неутолимое любопытство. Каждую ночь, ускользнув от глухой своей тетки, по-мужски храпевшей во сне, она требует для себя все новых и новых открытий.

Позади Омарова дома жил, как известно, хлебопек. Поэт иногда заходил к нему с улицы, купить горячих лепешек. Их пекли в огромной круглой печке, раскалив ее свод огнем изнутри, и десятками, сотнями, румяные, мягкие, выносили на продажу.

В это утро жена хлебопека встала рано и поднялась на крышу. Лестница стонала и взвизгивала от непривычной тяжести. Вчера их семейство отрясло в своем небольшом саду три абрикосовых дерева, плоды разложили сушить на циновках во дворе и на крыше.

За ночь, конечно, абрикосы высохнуть не могли. И растащить их никто не мог,- в этих краях у соседей не воруют. И все же... Птицы могут склевать. Если же честно,- то ее, неимоверно толстую, чуть свет заставило лезть на крышу, где ей нечего было делать, чувство собственницы, у которой в хозяйстве прибавилось добра. И связанное с этим беспокойство. Она с удовольствием озирала свой достаток и с замирающим сердцем прикидывала, сколько дирхемов получит зимой за него на базаре.

Тяжело наклонилась, взяла чуть увядший янтарный плод.

Мы народ бережливый, расчетливый. Мы умеем жить. Не то, что этот тощий бездельник-поэт, новый сосед, которого то не видать много дней, то он бредет из харчевни навеселе. И везет же нам на соседей! Покойный художник с придурью был, этот - еще дурнее. В мечеть не ходит, соседей к себе не пускает, в их житейских делах не участвует.

Она сунула в рот абрикос. Вместе с крохотным муравьем, прилепившимся к нему. Не заметила. Несмотря на столь ранний час и обильный вчерашний ужин, ей уже хотелось есть. Жить у нее значило есть. Много-много, без устали. Чем дороднее человек, тем он более уважаем среди себе подобных.

Она тихо вскрикнула и чуть не подавилась абрикосовой косточкой.

Эта Эль-Мир-р-р-а-а... из двора Хайяма взлетела на крышу, торопливо огляделась и шмыгнула вниз, к себе домой...

Соседку она не заметила,- та догадалась, при всей своей грузности, мгновенно укрыться за густой кроной чинары, нависшей сбоку. К тому же жена хлебопека, будто нарочно, надела сегодня зеленое, в бурых цветах, старое платье. Как заметишь, если спешишь?

"...Так-так. А я-то, дура, прочила эту Эль-Мирру, чтоб ей пропасть, за старшего сына. Из безродных, выкуп большой не возьмут". Глаза ее остекленели. Первым движением было вцепиться в собственные космы и завопить на весь квартал: "Вой дод! Смотрите, о мусульмане, что творится у нас".

Но... что скажет муж? Человек он усталый, строгий, женского визга не терпит. Может побить. "Не надо кричать. Разбужу потихоньку".

Она колыхнулась к лестнице. Но ненадежный вид перекладин, тонких, кривых, ведущих вниз, далеко-далеко, остановил ее у спуска. Он смутил бедную женщину. Там лестница, тут лестница. В голове мелькнуло туманное воспоминание. Где-то, в детстве, давным-давно, осталась еще одна. Когда-то, девчонкой, пекарша тоже влезала на крышу и, затаившись, следила за мужчинами в соседних дворах...

Решимость пропала. Женщину охватило странное томление. Она медленно спустилась на семь-восемь ступеней, повернулась и села на одну из них. Еле втиснулась.

Забытое чувство, которое вдруг шевельнулось в давно очерствевшей душе, настроило жену хлебопека на скрытность и осторожность.

"Ведь Эль-Мирру теперь можно даром заполучить,- осенило ее.- Мы не гордые тюрки, мы скромные персы: и такая девица для нас сгодится. Не буду шуметь! И мужу пока не скажу. Пойду попозже к соседке-швее, посмотрю, разберусь, что к чему. Все надо устроить тихо, спокойно, чтобы никто ничего не узнал".

Теперь она богаче всех соседей! Ибо она вооружена чужой тайной. Все-таки мы горожане. Себе на уме, народ деловитый и хитрый. Она улыбнулась предстоящей выгодной сделке. Даже развеселилась. И, сойдя во двор с тем же странным томлением, замерла у террасы, где сопел в затрудненном сне оплывший болезненный хлебопек.

Ей захотелось к нему, под уютное теплое одеяло. Чего уже давно не случалось. Но черный холодный зев хлебной печки драконьей пастью притянул несчастную к себе. Томление угасло. Она принялась выгребать золу.

Было ей сорок шесть - столько же, сколько Омару...

Шайтан! Как только в дело вмешается женщина, считай, оно пропало. Видно, не зря ее называют исчадием ада. Ее, говорят, не пускают в рай. Ибо еще неизвестно, имеет ли женщина душу,- о чем уже который век спорит с пеной на губах богословская братия.

Омар с болью слышит внутри призывный крик своей книги: "Работай!" Так нет же, изволь отодвинуть все в сторону и тащиться куда-то, сваху искать. Где и как он ее найдет? Никогда Омар не прибегал к услугам этих болтливых проныр. Без них обходился...

Не женитесь, поэты! Омар смахнул со стола злосчастную рукопись. Листы разлетелись с печалью, оскорбленно и скорбно перевернулась чернильница. На изумрудно-зеленом, как луг весенний, тюркском ковре зловеще расплылось траурное черное пятно. Еще одна польза от женитьбы. Предвестник семейного счастья.

Но все же оно, это влажное пятно, сослужило свою добрую службу. Оно отвлекло Омара от сердитых мыслей - и как ни странно, успокоило его и вернуло ему способность ясно соображать.

Эх! Если бы ночью мы могли рассуждать так же трезво, как утром...

Придется жениться. "В конце концов,- усмехнулся Омар,- это долг правоверного. Религиозная обязанность. Жениться - и наплодить как можно больше детей".

Коран разрешает каждому мусульманину иметь четырех жен, если он располагает возможностью их содержать и "делить между ними поровну свою мужскую ласку".

В цветущие 18-20 лет состоятельный юноша женится первый раз. В 30 лет, если хватит средств, берет вторую жену, в 40 - третью, в 50 - четвертую. Чтобы до старости доставало ему свежих радостей. Сказано: "Стол - и тот держится на четырех ножках".

У нас, опять усмехнулся Омар, все получилось немного по-другому. Стол у нас длинный, и похож он на сороконожку...

Что ж! Исправим. Попадет в рай Эль-Мирра, не попадет,- все равно сама она рай.

Годы не те? На Востоке это не имеет значения. В девяносто можешь, пожалуйста, жениться на девчонке. Если есть такое желание. И деньги, конечно.

Итак, что мы знаем о здешних брачных обрядах? Учились же когда-то шариату... В этих краях, где сунниты живут совместно с шиитами, обычаи многие, волей-неволей, сделались общими. Дом, где, по слухам, подросла девица па выданье, посещают несколько женщин из семьи, в которой имеется холостой мужчина.

"Холостой мужчина у нас налицо,- усмехнулся Омар невесело.- Но женщин в этой семье не найдешь".

Есть, правда, здесь, в Нишапуре, сестра Голе-Мохтар. Замужем за учителем Мохамедом аль-Багдади,- сам когда-то выдал ее за него. Но люди они богобоязненные, с ним, вертопрахом, не общаются. Чтобы, конечно, не уронить себя в глазах мусульманской общины. И ладно! Бог с ними...

Невеста, принарядившись, выходит к гостям, накрывает стол, стараясь показать себя расторопной хозяйкой. Эх, как у бедняжки руки трясутся, губы дрожат от страха: а вдруг не понравится?

После смотрин к отцу невесты идет с небольшим подарком нишан - отец жениха.

"Где я его возьму? - вопросил уныло Омар пустоту.- Не подарок,- отца, мир его праху. И где возьмет его Эль-Мирра? Особый случай".

Договорились о выкупе - объявляют помолвку. Экая канитель! Омар с яростью пнул и опрокинул столик. Затем будет свадьба, на которую нужно звать всех жителей квартала. Визг зурн и грохот барабанов. Шум, теснота. Придется всех угощать, всем угождать, кому-то что-то дарить...

Можно подумать, орава наглых потных мужчин и веселящихся отдельно женщин - самовлюбленных дур, заплывших салом, с отвислой грудью и жирной шеей, имеет какое-то право на жениха и невесту. Утром следует безотлагательно вывесить напоказ белье, чтобы народ правоверный убедился воочию: невеста была "непорочной". А как же! Иначе нельзя.

Но ведь любовь - дело интимное, личное. Хуже всего, что станешь на несколько дней объектом сплетен в квартале и на базаре. Ничего хорошего не скажут, не надейся. Хоть весь, до последнего фельса, выложись ради них. Всего лишь новый повод позлословить на твой счет,

Ах, Эль-Мирра, Эль-Мирра. И откуда ты взялась на мою несчастную голову? С крыши свалилась, ноги б тебе сломать...

Но было же сказочно! Он с обычной для него тайной улыбкой, вернее - с неизменной усмешкой, спасительной и веселой, вспомнил, как все это произошло.

Омар сидел у себя во дворе, на скамье у ручья, в тяжких раздумьях над новой книгой. Вытекающий из-под ограды соседнего, слева, двора, ручей забран в короткую керамическую трубу и выведен в небольшой круглый колодец, живописно, в нарочитом беспорядке, обложенный диким камнем. Будто это природный родник: вода в нем бьется, журчит и булькает, как в горных ключах. И, как женщина - пряди волос, полощет в ней обвисшие ветви молодая плакучая ива.

Поэт, подперев подбородок двумя кулаками, отрешенно уставился на живую веселую воду.

Со дна родника, из прохладной его глубины, всплыл, как радостный случай в памяти, красный лоскут. Всплыл, качаясь, и закружился по воде. Омар долго смотрел на него, не видя. И вдруг сообразил: ведь это роза! Поймал, отряхнул. Свежая, только что сорвана. Он поцеловал ее.

Из родника всплыла вторая красная роза и третья. Чудо! Видно, где-то вверх по ручью...

Он вскинул глаза. Девушка... Лежит в тени чинары, на соседской крыше, принадлежащей вдове. Густая челка до самых глаз - с особым рисунком, тюркским - так, что даже бровей не видать. Носик в легких веснушках. Щечки горят.

Вот откуда розы. Прямо с этих щечек их сорвали.

- Целый час на тебя гляжу. Слезла, вернулась. Правда, что ты поэт?

Нет, не спросила. Засмеялась тихо и вкрадчиво, как горлица, обдавая его светлой лаской родных, давно знакомых глаз.

- Я тоже,- смущенно призналась,- стихи... сочиняю...

- Нет... я писать не умею. Слагаю в уме и запоминаю.

- Не умеешь писать! Ну, этому можно научиться. Как тебя зовут? - смягчился Омар.

- Эль-Мирра. Но я сама не знаю, что означает мое имя.

- Есть такое растение с благоуханной смолой в жарких краях аравийских.- И сказал, опустив голову: - Знавал я одну... Рейхан. Она и вправду пахла рейханом. Слезай.- Он встал, приставил к стене лесенку.- Посмотрим, чем ты пахнешь.

Небольшая, стройная, с едва налившейся грудью, в розовом платье и красных штанишках, стесняясь повернуться спиной, она,- пылающим лицом к Омару, стыдливо посмеиваясь,- сошла к нему, как богиня с неба. Горячий ветер рвал ей платье, оно трепетало, как пламя. Когда ее узкая белая стопа поравнялась с его лицом, он бережно взял в ладонь эту босую стопу и расцеловал тонкие пальчики.

Нет, кожа ее не пахла миррой. Ее аромат был лучше в тысячу раз: она пахла утренней свежестью и безоглядной девичьей любовью...

Омар заскрипел зубами. То, что здоровую юную девушку с горячим воображением неудержимо потянуло к опытному, зрелому и крепкому мужчине, вполне естественно. Природа знает, что делает.

Неестественно другое: что вокруг их любви, ясной и чистой,- да, чистой! Что может быть чище настоящей, природной любви? - начнется возня глупых и грубых людей, не имеющих к ней никакого отношения и понимающих женитьбу не иначе, как торговую сделку.

Но скажите, к какой статье шариата можно отнести властное влечение друг к другу Омара и Эль-Мирры, ее тихую улыбку, в которой бездна содержания, выразительный свет влажных глаз, скупые движения рук, понятные только им?

Имам квартальной мечети? Человек недалекий и малограмотный, знающий даже свой неизменный Коран с пятого на десятое. К нему обязан Омар обратиться за помощью, чтобы почтенный священнослужитель через свою достойную жену нашел для Омара сваху. И дура-сваха? Почему он должен впустить в заколдованный мир своей души этих чужих, совершенно ненужных ему людишек?

Во всем мусульманском судебнике, даже в частях о браке, семье, ни разу не упомянуто слово "любовь". Все предусмотрено: как жениться, как разводиться, как делить имущество и детей. Кому и сколько и за что заплатить. О любви же - ни звука! Бред какой-то...

Он услыхал за спиной чье-то легкое трепыхание. Повернулся: на подоконнике, уронив крылья, стоит и трясется воробей. Что-то неладное с ним. Омар подошел взглянуть, в чем дело.

Большая, колюче-сухая крошка, из тех, что поэт, как всегда, рассыпал на широком подоконнике, застряла у воробья во рту. Ни проглотить ее не может, ни выбросить, бедный. Стоит и трясется, явно пропадает. Крылышки беспомощно трепещут. Даже взлететь не способен.

- Эй, ты что, помираешь? - Омар слегка хлопнул его по дрожащей спине.

Крошка выпала. Воробей вспорхнул на ветвь соседской чинары и зачирикал, довольный.

Омар повеселел. Он поставил столик на место, аккуратно сложил на нем бумагу, водворил туда же перо и чернильницу. Вытер мокрой тряпкой пятно на ковре. Но грязный след от чернил на чистом ковре, конечно, остался.

- Э, ладно! Купим когда-нибудь новый ковер. Если возникнет такая необходимость.

Он отправился на Шелковый базар, к старому знакомцу Музафару, которому гадал по звездам.

- Дай мне отрез на халат. Лучшего шелка, зеленого.

- Помолодел, похорошел. Обычно ты ходишь в чем попало. А тут новый халат, да еще шелковый. Дай бог! Может, остепенишься.

- Вряд ли... Все стараются меня переделать! Зачем? Бесполезно. Какой я есть, таким и останусь до конца. Неужели не можете потерпеть еще каких-то жалких двадцать пять - тридцать лет?

С отрезом шелковой ткани под мышкой он постучался к соседке. Хоть и не положено мужчине входить в дом, где одни женщины. Э, пусть. Есть предлог.

Ему открыла Эль-Мирра. Испугалась: "Ox!" - и убежала. К Омару вышла хозяйка.

- Простите,- смутился Омар, стараясь не глядеть на ее открытое, в глубоких морщинах лицо. Когда-то, видать, она была очень красивой. Вообще тюрки красивый народ. Особенно заречные.

- Ничего! - сказала она резко.- Я уже и сама забыла, что женщина. Всю жизнь тяну мужскую лямку. С посредником, который сбывает мои халаты, торгуюсь, как базарный сквернослов. Проходи, сосед.

В углу, на широкой доске, Эль-Мирра деревянным молотком часто и крепко простукивает швы на готовом халате, чтобы их сгладить. Могла бы и оставить на время работу. Нет, видно, нельзя. Этот глухой ровный стук Омар слышит каждый день, с утра до вечера. Но терпит его. Ибо знает: стучит Эль-Мирра. Она подает ему весть о себе.

На него не взглянула, отвернулась при тетке с положенной скромностью.

- Заказ принес,- развернул Омар свой шелк.- Простите, сам зашел,- женщин в моем доме нет.

- Обзаведись,- нахально сказала швея.- О! - Она с удовольствием встряхнула блестящую ткань.- Подкладку сама подберу подходящую. Нарядный будет халат. Но зачем такой одинокому человеку?

- Чтобы перестать быть одиноким,- с усмешкой ответил Омар.

- Жениться хочешь? Хорошее дело. Давно пора. Э! - осенила ее догадка.- Да ты никак свататься к нам заявился? Ха-ха! Я в первый же миг поняла: пришел неспроста. Нужен халат - мог бы готовый купить на базаре. С его-то деньгами. Кто же из двух тебе приглянулся? - Она покосилась на Эль-Мирру.- Женись на мне, я лучше. Я человек взрослый, серьезный. Тебе под стать. Не прогадаешь.

Омар, удивленный столь грубой ее прямотой, тихо сказал, чтоб не обидеть:

- Я бы... рад. Но ремесло у вас... слишком громкое,- Он кивнул на молоток Эль-Мирры.- Я стука и грохота не выношу.

- Какое есть! - сказала она злобно.- Себя кормлю и эту дармоедку. Перестань, дура, стучать!

Эль-Мирра отложила молоток, безмолвно понурилась.

Омар, увидев, с кем имеет дело, сказал напрямую:

- Да? Так бы сразу и сказал! - Грубые губы старухи расплылись в гнусной улыбке.- Сколько дашь? Будто халат продает...

- Сколько просишь? - невольно огрубел и Омар. Он поймал на себе больной взгляд Эль-Мирры, душа у него заплакала от жалости к ней. Тут же взять бы бедняжку на руки, к сердцу прижать...

- Пятьсот золотых,- твердо сказала соседка.- и купишь мне лошадь и повозку. И наймешь молодого слугу.

- Пятьсот не могу,- ответил Омар, прикинул в уме, сколько денег у него осталось.- Дам двести динаров. Лошадь купить, слугу нанять - согласен. Хотя зачем они тебе? Ну, молодого слугу, положим, можно к чему-нибудь приспособить,- сказал он ехидно.- А лошадь?

- Всю жизнь мечтала лошадь иметь. Двести? Сойдет. Ход пробьешь между нашими дворами.

- А халат,- спохватилась старуха,- как, будем шить?

- Не надо,- махнул рукой Омар.- Возьми отрез себе.

- Вот спасибо! - Старуха живо спрятала отрез в сундук.

Омара неприятно поразило, каким волчьим взглядом, исподлобья, проводила Эль-Мирра драгоценную ткань и затем уставилась на тетку...

Без всяких свах обошлось! Эль-Мирра проводила его до калитки. И, спеша, чтоб не заметила тетка, радостно кинулась на шею.

- Ночью приду,- шепнула она возбужденно.- Купишь мне такой же отрез?

Негодный поэт! Соблазнитель проклятый. Ишь, как быстро прибрал к рукам юную иволгу. Что ж, мужчина он видный, ничего не скажешь. Легкий, статный. Веселый. И, говорят, очень ласковый, добрый. И не без денег. Чего еще нужно глупой девчонке?

Жена хлебопека умылась, что случалось с нею редко, набелились и нарумянилась. Глаза сурьмой подвела, надела свое лучшее платье. Завернула в чистый платок стопку горячих лепешек и, пыхтя, явилась к соседке.

Ну, тут началось!.. Объятия. Доброе утро. И как житье. И как здоровье. И как идут дела. И как племянница - растет, хорошеет? Те многословные расспросы, пожелания и приветствия, которыми люди на Востоке, следуя правилам этикета, осыпают друг друга при встрече с самыми любезным и искренним видом, хотя, собственно, зачастую им дела нет друг до друга...

"С чего бы это? - подумала злобно швея, увидев целую стопку свежих лепешек.- Обычно одну в долг не выпросишь, и вдруг такое изобилие. Этой толстой пройдохе что-то нужно от нас".

"Нищета,- одним взглядом оценила пекарша обстановку: ветхая кошма на полу, щербатая посуда, одеяла драные в нишах.- Ну и родню я себе подыскала! Неряха,- покосилась жена пекаря на домашнее грязное платье швеи, на лоскуты на полу.- Дикарка. Гостью встретить не может как следует. Погодите. Заполучу племянницу - тетку и на порог не пушу".

Особенно горячо обнимала соседка Эль-Мирру. И, обнимая, одной рукой гладила ей плечи, спину, другой торопливо ощупывала грудь, бока, живот - нет ли где изъяна. Поцеловала в губы,- не пахнет ли изо рта. Эль-Мирре стало не по себе от ее ласки. Блаженство, когда это делает Омар. Но тут тебе в ухо пыхтит толстуха-старуха. Противно!

- Хорошо слеплена девушка! - похвалила соседка Эль-Мирру.- То есть скроена,- перешла она на "швейный" язык.- Завидная невеста. Веришь, деточка, нет, но в твои годы я была еще тоньше и стройнее. Хе-хе.

Это она сказала, чтобы Эль-Мирра улыбнулась и показала зубы. Ровные белые зубы - верный признак крепкого здоровья.

"Все ясно,- кивнула себе швея,- Тоже свататься пришла. Моя-то дуреха - нарасхват? Может, к вечеру еще кто придет? Не продешевить бы".

- Подмети, детка, убери весь хлам,- велела она Эль-Мирре сладким голосочком.- Что же это мы? В кои-то веки соседка к нам заглянула - и усадить ее негде.

Эль-Мирра, потускнев от недобрых предчувствий, намочила веник в ручье, быстро вымела кошму, постелила, втрое сложив, одеяла, раскинула скатерть.

Все у нее спорилось в красивых маленьких ручках, и соседка заметила это.

"Будет хорошей работницей, опорой на старости лет".

- Скучно стало дома,- со вздохом уселась соседка на мягкую подстилку.- С утра у печки, насквозь прожарилась.

И еще уборкой занимайся, еду готовь. Эх, нет у меня помощницы! Старшего сына хочу женить. И подумала я, да простит меня аллах: зачем искать невесту далеко, брать ее со стороны, когда через ограду, в соседнем дворе, живет девица на выданье? Вот и пришла посмотреть, разузнать, закинуть словечко...

"Омар обещает двести динаров - с тебя я тысячу сдеру".

- Поэт,- кивнула в сторону тюрчанка,- предлагает за нее двести динаров. Лошадь с повозкой вызвался купить, нанять слугу. Шелк прекрасный мне подарил...

Вынула шелк, развернула,- и вся комната наполнилась мягким зеленым светом. Будто глыба изумруда засверкала в ее середине...

- И ты согласилась?- ахнула пекарша, тоже позеленев. Глыба изумруда как бы свалилась на ее голову.

- Почему нет?- пожала плечами швея.- Сочту за честь породниться с ним. Человек известный, солидный. И щедрый.

- Его дело. Все равно человек он особенный. Как-никак, с царями водился.

- Ну, когда это было!- вскричала жена пекаря, холодея при мысли, что добыча может ускользнуть от нее.- Было да минуло. Теперь он в опале. Омар человек пропащий. Поэт, одним словом. У него нет будущего. А сын мой - орел! Деловитый, хваткий. Высоко взлетит. Омар прогуляет все свое золото - и опять останется ни с чем, мой же Хаким привык беречь каждый фельс. Эль-Мирра будет за ним, как за каменной стеной.

- Вот именно!- съязвила Эль-Мирра.- То за теткой была, как за каменной стеной. С железной решеточкой наверху. Теперь у вас попаду за нее. Сиди и дрожи над каждым фельсом. Крыса твой сын, а не орел...

- Ты при взрослых помалкивай!- осадила ее соседка.- Мы знаем кое-что... о жизни. В иных стенах,- отметила пекарша веско,- бывают проломы.

Эль-Мирра сразу потускнела. Неужто?.. Что теперь будет?

- Что скажешь, милая?-ухватилась пекарша за швею, не давая ей осмыслить намек.

- Не знаю,- тяжко вздохнула швея. Ее унылая, однообразная, как дешевая бязь, серая жизнь, состоящая из нудного труда, скудной еды и усталого сна, нарушилась так внезапно, что она растерялась.- Пусть сама Эль-Мирра скажет, чего она хочет.

Толстуха, жена пекаря, вернулась к вечеру с другой толстухой, женой имама квартальной мечети.

Нелегко ей было уговорить достойную женщину оставить прохладный, под густой шелковицей дворик. Тем более, что мечеть и жилье имама находились в другом, дальнем конце квартала. Изрядно упаришься в плотной чадре, пока доберешься сюда.

Одной стопкой лепешек дело не обошлось. Пришлось добавить еще две, и три десятка яиц, и пять дирхемов. И пообещать золотой динар.

Соблазнилась! Квартал-то бедный. Он - в той части Нишапура, где, в отличие от городского центра с его большими усадьбами, просторными садами, бассейнами, высокими медресе и мечетями, жуткая скученность и невзрачность. Где, как писал один арабский географ, "в людях... грубость, в их головах - легкомыслие; нет изящества и учтивости, нет красивых мечетей. Улицы захламлены, базары запущены. Бани грязные, лавки убогие, стены неровные.

В этой части города всегда случаются несчастья и водит с ней дружбу дороговизна. Мало фруктов и овощей, недостает деревьев для дров. Заработки трудные, средства к жизни - скудные.

Смуты жителей тревожат сердце, вражда среди них ранит грудь. Священнослужители вместе с ними погрязли в бедствиях и пороках. Когда эмир в отъезде, эта часть Нишапура приходит в расстроенное состояние. Простой народ, если крикнет и позовет кто-нибудь, сразу следует за ним; там дикие распри и скверные нравы".

Да, захудалый квартал. И выходное платье у жены имама такое, какое, скажем, жена купца Музафара постыдилась бы дома надеть...

Они, оттеснив хозяйку к стене, заполнили ничтожную каморку своими горячими телами и едким запахом пота.

Те же пыльные одеяла. Та же нечистая скатерть. Те же лепешки на ней, уже черствые. И миска с прокисшей сметаной,- пришлось разориться ради важных гостей. Не выходя за порог, терпишь убытки. Вся жизнь - убыток...

- Ведь Эль-Мирра сказала,- устало вздохнула швея,- что выйдет только за Омара. Я не враг своей племяннице. Может, ворчу, может, кричу, характер такой,- все равно у меня никого нет роднее. Он понравился ей.

"Шайтан вас носит,- негодовала она в душе.- На весь день сорвали мне работу".

- Он безбожник,- строго молвила хатун-бий - ученая женщина. Ученой она называлась по мужу-имаму, сама не умела ни читать, ни писать. Но память у нее была хорошей. Без этого не проживешь.- "И может быть, вы,- произнесла она нараспев стих из корана,- ненавидите что-нибудь, а оно для вас благо, и может быть, вы любите что-нибудь, а оно для вас зло,- поистине, аллах знает, а вы не знаете!" Омар Хайям - зло для вас, о сестра. Не к лицу честной мусульманке родниться с таким человеком. Да и не человек он вовсе! Он сам шайтан, язычник, поэт беспутный. Все женщины квартала перестанут с вами здороваться.

- Пусть,- пожала швея угловатыми плечами.- Что мне до них? Они и сейчас не визжат от радости, встретив меня.

- Да, но тогда будет хуже: у вас перестанут покупать халаты. И вы лишитесь верного куска хлеба,- на Омара надежда плоха. Он вертопрах.

- Мои халаты,- оскорбилась швея,- везде нарасхват, я умею их шить. Буду продавать на других базарах. Город велик.

- Вас вместе с беспутным зятем и неразумной племянницей выкинут вон из квартала. Придется искать другое жилье.

Швея понурилась. Да-а. Они могут все это. Община сурова.

Никого бы ей не нужно в зятья, кроме Омара. Уж такой он вежливый, добрый. Никогда бы ее не обидел, ни ее, ни Эль-Мирру. А то, что он язычник и прочее - бог с ним! Она и сама не была прилежной верующей. Что там будет, на том свете, и когда это будет, и будет ли? Швея взглянула темными глазами на свои костлявые руки, сплошь исколотые иглой. Не до молитв.

- Ну, хорошо.- Она сделала шаг к отступлению.- Если я выдам Эль-Мирру за сына этой достойной женщины, меня оставят в покое?

- Непременно, И окружат уважением. Ибо вы породнитесь с честными, порядочными людьми. Которые всегда помогут в тяжелый день.

- "Погоди, я тебе помогу, уж так помогу!"- подумала мстительно пекарша.

- Тогда перейдем к делу,- сухо сказала вдова.- Омар дает за Эль-Мирру двести динаров. Какой же выкуп предлагаете вы?

- Выкуп?-удивилась пекарша.-Будут расходы на свадьбу. Никакого выкупа не будет.

- А так.- И соседка выложила свой главный довод, который злорадно приберегала к концу:- Лепешка-то горелая.- И поправилась, чтобы было понятней:- Халатик... дырявый. Ты бы ночью не спала так крепко и проследила, куда через крышу лазит твоя воспитанница.

- Вот как?- вытянула шею швея. И стала похожей на кобру. - Это правда?- зловеще обратилась она к Эль-Мирре, сидевшей напротив за скатертью.

О боже! И это - серьезные, взрослые женщины? Сами-то небось...

- Я знала... я знала, что ты когда-нибудь навлечешь беду на мою голову,- бормотала вдова потерянно и, как слепая, шарила вокруг себя, что-то разыскивая.- Куда теперь я денусь от позора?

- Согласитесь отдать ее за Хакима - и никакого позора не будет,- веско сказала "ученая женщина".- Все будет чинно и благопристойно. Мы это устроим. В противном случае - на весь квартал ославим.

- О боже! За что же мне такое наказание? Столько лет кормила, холила, думала, будет опорой на старости - и вот, получай награду. Я знала, я знала...- Она нащупала у стены, за спиной, что искала.

И, взметнувшись над скатертью, точно кобра в броске, ударила Эль-Мирру в лоб деревянным молотком. Тем самым. Затем откинулась к стене и, безумно выкатив глаза, завыла протяжным и хриплым диким голосом.

Кровь хлестнула на скатерть, густо обрызгала хлеб. Эль-Мирра без чувств уткнулась головой в сдобные дареные лепешки.

В эту ночь Эль-Мирра не пришла. А ведь обещала! Обычно, когда не могла, предупреждала заранее: буду спать, смертельно устала, или хвораю, или еще там что.

Отрез алого шелка, который Омар купил для нее, так и остался лежать неразвернутым в нише.

Что случилось? Э, наверное, ничего особенного. Взбудоражены с теткой. Долго судили-рядили, как лучше свадьбу сыграть, да и свалились без сил. Или швея, спохватившись, решила приглядывать за подросшей племянницей...

"Ладно!- беспечно махнул рукой Омар.- Я сам уже сколько ночей не высыпаюсь. От любви тоже надо отдыхать".

И улегся на тахте без тревог и сомнений. Никуда Эль-Мирра не денется! Завтра придет...

Все ж ему не хватало ее, во сне он водил горячей рукой по постели справа от себя, где обычно лежала Эль-Мирра, и раза три, не найдя, просыпался испуганный, с тягостным ощущением непоправимости.

Он встал, как всегда, на рассвете. Обычно вставал отдохнувший, с ясной головой и крепкими руками. Сегодня был вял и подавлен.

Только с утра, натощак и на свежую голову, заварив китайский бодрящий напиток "чай" или йеменский "бон", то есть кофе, Омар мог писать. Стоило только ему поесть, как он сразу утрачивал работоспособность. Во второй половине дня читал или спал.

Уныло послушав иволгу в саду, он со вздохом сел за работу.

"Когда великий Абу-Рейхан Беруни закончил в Газне свой двухтомный "Звездный канон", правивший в ту пору султан Масуд, сын свирепого Махмуда, вознамерившись прослыть покровителем ученых, приказал выдать ему столько серебра, сколько смогут унести два верблюда.

- У меня есть крыша над головой, есть одежда, вполне достаточно пищи, сверх этого мне ничего не нужно.- И отправил верблюдов с серебром обратно.

Сказал ар-Рахиб аль-Исфахани: "Наихудшие из эмиров - те, что наиболее удалены от ученых, а наихудшие из ученых - те, что наиболее близки к эмирам". И даже аль-Газали, совсем не бунтарь, говорит: "Если ты увидишь ученого, который всегда при дворе, знай, что он вор".

Интересно бы встретиться с ним, с Газали, посмотреть, что из него получилось в Багдаде...

За раскрытым окном - тихо, спокойно, нет лучшей поры для работы! Но тишина, что обычно несла ему радость, почему-то сегодня стала его угнетать. И постепенно сделалась невыносимой.

Он сперва не понял, почему. Но писать уже не мог. С недоумением бросил перо, походил по ковру от стены к стене. И, будто очнувшись, резко вскинул голову.

Не слышен стук молотка Эль-Мирры! Стук, ставший для него привычным и, можно сказать, многозначительным. Она не дает о себе знать...

Может быть, еще рано? Нет, уже солнце взошло. Случилось что-то плохое. Он сразу почувствовал это. Омар лихорадочно накинул легкий халат, ощупал деньги в кармане, сунул босые ноги в туфли и ринулся на улицу.

Сел на скамейку возле калитки, чтоб унять дрожь в руках и ногах и, главное, в сердце. Успокоившись малость, украдкой, будто уже уличенный в жутких грехах, скользнул к соседской калитке, постучался тихонько...

Шаги во дворе - легкие, но медлительные. Не Эль-Мирра. Та ходит, как порхает. Он заглянул в щель. Старуха. Подошла и тоже прильнула к щели. Омар отшатнулся. Швея, как змея, сверкнула на него недобрым оком, проворчала что-то злое и удалилась.

- Будь ты проклят, развратник, подлый соблазнитель!

Та-ак. Омар, оглушенный, побрел по узкой улочке, сам не зная, куда. Прохожих нет, плотная пыль еще не взрыта ногами.

Он долго брел мимо кривых оград, кое-как сооруженных из грубых шершавых камней. Убогая улица. Убогий квартал. Убогий мир. Есть в нем один яркий цветок, Эль-Мирра душистая, но, похоже, и ту у него отберут...

"Куда я тащусь? К черту!" Калитка осталась открытой. Как бы кто не влез и не надругался еще и над его новой книгой.

Он решил обойти дом с другой стороны, чтобы опять не попасть под змеиный взгляд швеи,- ему казалось, она весь день будет смотреть сквозь щель в калитке...

Вкусно пахнет горячим хлебом. У этих соседей калитка открыта с утра, вход для покупателей всегда свободен. Купить, что ли, свежих лепешек? Работать нынче, видно, не придется,- будем пить и есть.

Из большой круглой печки, уже пустой, волной исходит нагретый воздух и таинственный, щемящий душу, родной человеку запах теплой золы. В огромной плоской корзине - гора пышущих жаром золотистых плоских хлебцев. Навес над печью густо закопчен. Что ни говори, благородное это ремесло: кормить людей добрым хлебом.

Омара встретил сын хлебопека, старший. Румяный, как лепешка, гладкий, упитанный губошлеп. Даже брюшко у юнца выступает, круглое, как арбуз. Когда успел наесть? Наверное, поглощает за один присест десять лепешек, макая их в густой каймак...

Молодой хозяин, который, бывало, с поклоном брал у Омара фельсы, почему-то хмур, неприветлив:

- Да-а?- изумился Омар. Он сперва опешил от неожиданности. Затем, догадавшись, что эти тоже чем-то причастны к его отношениям с Эль-Миррой, яростно стиснул свои крепкие челюсти. Он мог бы одним ударом пробить наглецу пустой его череп! Эх, нельзя. И Омар, сдержавшись, сказал сквозь зубы:- Ладно. Я пойду на базар и за один трехфельсовый хлебец уплачу нарочно целый динар.- Он сунул монету под нос юному пекарю.- И ты будешь в убытке, ишак. Золотой динар! Ты такой в руках никогда не держал. Я же их прокутил сто тысяч...

Что же, вырыть во дворе большую яму, наполнить ее водой - и продать усадьбу кожевнику? Чтоб оглушить весь квартал нестерпимой вонью мокнущих кож?

О, как много людей на земле!
Но как мало Людей в их числе...

Омар запер калитку, достал из подвала кувшин чистого красного. Ячменную водку он в рот давно не брал.

"Все семь чудес света,- усмехнулся Омар, наполняя чашу,- созданы народами, поклонявшимися виноградной лозе".

Он вспомнил кстати легенду из своей "Навруз-намэ".

...Однажды царь Шамиран сидел у окна, при нем находился Бадам, его сын, отменный стрелок. Вдруг перед ними на землю с криком опустилась птица-феникс с толстой змеей, обвившейся вокруг ее шеи. Змея готовилась ужалить красивую птицу. Бадам, по приказу отца, вскинул свой перламутровый лук и пришил стрелой к земле змеиную голову, не причинив никакого вреда несчастному фениксу. Он с благодарным криком улетел.

Через год, в тот же день, на том же месте, они вновь увидели его. Феникс что-то положил на землю, крикнул несколько раз и взмыл к небу.

- Посмотрите, что он оставил,- сказал вельможам царь Шамиран.

Они принесли три маленьких твердых зерна. Царь приказал посадить эти зерна в саду. Из них весной выросла тонкая гибкая ветвь. Она постепенно превратилась в длинную упругую лозу с широкими зубчатыми листьями.

Это растение люди видели здесь впервые, и не было в саду куста веселее. Как украшения на невесте, на нем густо висели гроздья. К осени ягоды потемнели, из зеленых сделались черными, как блестящий агат, и стали осыпаться с лозы на землю.

- Выжми их, слей сок в чан и посмотри, что получится,- велел садовнику царь Шамиран.

Спустя несколько дней, садовник ему доложил:

Когда сок перестал кипеть, он сделался ясным, прозрачным, словно рубин.

"Назначение растения - в этом,- решил царь.- Но мы не знаем, полезно оно или, может быть, ядовито".

Из тюрьмы привели убийцу, приговоренного к смерти, дали ему чашу перебродившего сока, посмотреть, что из этого выйдет.

Выпив чашу, невольник скривился: "Горько!"- "Хочешь вторую?"- "Хочу". После второй развеселился, начал петь и плясать. И попросил третью чашу. После нее лег под кустом и крепко уснул. Когда он проснулся, его привели к царю.

- Что ты почувствовал, когда это пил?-спросил Шамиран.

- Я почувствовал себя царем,- сказал невольник.

Царь простил ему совершенный им грех. И сам научился пить вино и петь при этом. И тому же научил других...

Ночь была серебристо-белой. При этой белой огромной луне можно читать, не напрягая зрения. На деревьях четко виден каждый лист, во дворе - каждый камушек. И в ручье струится жидкое серебро.

Омар сидел у своего просторного окна и смотрел на стену соседнего дома. На ней - косая черная тень с перекладиной, как от виселицы. Сама же лестница сиротливо обнажена, она забыто и холодно белеет под ясной луной, будто инеем ее обнесло.

Как страшно все изменилось! Еще вчера по этим перекладинам ступали горячие ножки Эль-Мирры,- они всегда у нее горели.

И Омар принимал все, как должное. Все было в порядке вещей. Как быстро мы привыкаем к счастью, когда его обретаем, и перестаем ощущать в первоначальной остроте и свежести. Перестаем, короче, ценить.

А ценить бы надо его. Каждыи миг. Один внезапный поворот судьбы - и ничего больше нет. Пустота. Сиди и вой на луну, как собака.

Горечь утраты, переполнив грудь черной отравой, горячей волной прихлынула к голове и хлестнула из глаз обильными слезами. Он плакал навзрыд, как женщина. И шептал на греческом языке стихи из Каллимаховой "Гетеры":

Пусть и тебе так же спится, Конопия, как на холодном
Этом пороге ты спать здесь вынуждаешь меня...

И, как бы услышав его вздохи и стоны, на соседней крыше, в черно-зеленой тени чинары, возникло белое видение.

Оно заструилось по лестнице вниз, белым вихрем пересекло яркий дворик и через несколько мгновений впорхнуло в комнату. И в ней стало еще светлее. Отражение лунного света от белой повязки на голове Эль-Мирры казалось нимбом вокруг нее. И пятно на повязке - кровавой звездой.

Изнуренный Омар, не веря в удачу,- таким теперь все сделалось шатким, неуловимым, припал мокрым лбом к босым ногам Эль-Мирры и омыл их слезами.

- Убежим!- предложила Эль-Мирра порывисто, когда они, жарко оплакав друг друга, уже успокоились.

Он бы, может, и убежал вместе с нею. Если бы знал за собой вину. Но любовь - не преступление! Если это не так, то почему же тогда мы уже тысячу лет кричим, что любовь - счастье, благо и прочее? Любовь в пределах узких правил - не любовь.

И к тому же - книга. Ее надо писать. Он писатель. Он должен писать! Неужели это непонятно? В бегах, в грязных кельях шумных караван-сараев не много сделаешь. Работа над книгой, особенно такой, какую он задумал, требует тишины, обстоятельности, полной свободы и душевного равновесия.

Но какое уж тут душевное равновесие, если будешь чувствовать себя беглым преступником, которого могут в любой миг схватить?

И, честно сказать, и возраст уже подходит у него к черте, когда, как ни петушись, дает себя знать усталость и человек начинает бояться всяких передряг и приключений. И вообще он с детства был склонен к миру, покою и созерцанию. Это жизнь вертела им так и сяк против воли его.

Может быть, он смалодушничал, сказав неуверенно:

- Скажи прямо,- резко вскинулась Эль-Мирра и тут же со стоном схватилась за голову в белой повязке с кровавым пятном,- что для тебя важнее: твоя книга или моя любовь?

Умна, чертовка, не по возрасту! Но вопрос - глупый. И каверзный. Как будто книгу можно оторвать от жизни. Но уж такая, видно, у женщин логика. Или - или. Ты, мужчина, как хочешь, так и выкручивайся.

- Книга,- сказал Омар с душевным скрежетом.- Все-таки звание у меня - Поэт, а не Жених. Я принадлежу не только тебе. И не только себе. Я принадлежу тем, кто читает мои книги. То есть народу.

- Зато у него хорошая память. В Нишапуре,- что в Нишапуре, во всем Иране и Туране,- нет человека, который не знал бы моих стихов наизусть. Даже на музыку их кладут.

- А! Ну что ж... если так.- Она поднялась, обтянула небольшое ладное тело ночной белой рубахой и, сев на край тахты, задумалась о чем-то своем...

Во дворе - внезапный грохот. Чей-то сдавленный возглас. Старуха-швея, косматая, страшная, с деревянным молотком в руке, свалившись вместе с лестницей, вломилась, шипя и хромая, в их тихий приют.

- Наслаждаетесь? Воры!- Бедняга считала, что племянница, а теперь и Омар, обирают ее. Она не кричала, она лишь негромко рычала, боясь разбудить соседей, будущих родственников.- Убью стерву!- Опрокинув столик, тетка ринулась с молотком к Эль-Мирре.

Он схватил ее за руку, вырвал молоток. Старуха, забывшись, завопила на весь двор. Омар закрыл ей рот ладонью. Сейчас сюда сбежится весь квартал.

Швея вцепилась ему в бороду. Никогда не думал, что женщина может быть такой злобной тварью. В припадке безумия, со сладострастной яростью способна убить кого угодно. Разговоры о ведьмах-кровопийцах, пожалуй, не случайны.

Он швырнул ее в угол, старуха села у стены и заревела низким и отвратительным голосом. И Омар с ужасом увидел, что Эль-Мирра уже не с ним, а с теткой своей, хлопочет возле нее, по ту сторону рабочего стола, а не по эту. Горе поэту!

- Это и есть счастье женитьбы?- вскричал Омар.- Все! Убирайтесь обе к чертям. Я не женюсь, раз такое дело. Никогда уж больше не женюсь. Век не служил никакому идолу,- женщине тем более не стану. Чего вы все суетитесь? Трясете своим... м-м... духовитым бельем, носитесь с ним, как со знаменем - и чадите на весь белый свет? Всего и забот. И я должен угрохать весь свой талант на твое исподнее? В мире есть кое-что поважнее. На!- Он кинул ей сверток алого шелка.- Свадебный подарок от меня. Больше ничего не получишь.

- Не нужно!- Эль-Мирра оскорбление метнулась к выходу. Тетка за нею. Не забыв схватить на бегу шелковый алый отрез...

Омар больше не плакал. И не до смеха было ему. Эх, все неладно у нас. Неладно, нескладно. Отказаться, что ли, от плоти своей? Вступить в суфийскую общину, укрощать дурные страсти молитвой богу? Чтоб заслужить священное право на райских, потусторонних гурий?

Но ни на что такое Омар не способен. Та сторона есть та сторона, не наша. Сторона наша - эта. Будем на этой шуметь.

Сегодня ему не работалось. Еще бы! Уж какое тут творчество, при душевной-то неустроенности и растерянности. Суп и тот не сваришь без настроения...

"Сто динаров и три фельса!"- как говаривал туркмен Ораз. Неужто люди созданы только затем, чтобы или открыто, в бою, или скрытно, исподволь, в быту, уничтожать друг друга? Например: мужчина и женщина не могут жить врозь - и от совместной жизни проникаются такой взаимной "любовью", что он готов ее зарезать, она его - отравить. Тьфу!

С восходом солнца Омар вышел в свой небольшой уютный садик за ручьем у ограды. К полосе возделанной земли с жасмином и лилиями, где на днях присмотрел для наблюдений большой муравейник. Нет порядка и мира в отношениях между людьми - так хоть полюбуемся строго налаженной жизнью благородных насекомых...

В этих краях муравьи не насыпают над поселением мусорных куч, как в лесах. Черная дыра в твердой серой земле над сухой оросительной канавой, вокруг отверстия - россыпь серой, мелко искрошенной земли, вынутой снизу: это и есть вход в муравейник.

"Нашли место,- подумал с досадой Омар.- Как только в канаву поступит влага, у них случится потоп. Будут метаться, яйца спасать, наверх поднимать, но схлынет вода, просохнет дыра - вновь полезут в ту же дыру.- Непредусмотрительность муравьев не вязалась с их известной сообразительностью.- А впрочем, разве не так и у людей? Их дома разрушает землетрясение. Вулканы лавой заливают, ураганы сметают, наводнения смывают,- они опять и опять возвращаются в ту же долину. Упорство, смелость? Глупость. Она обходится дорого. Ведь тысячи гибнут..."

Обычно Омар, поставив под ивой скамеечку, просто сидел и.смотрел, как копошится живой и подвижный муравьиный народ. Смотрел, не вникая в суть бесконечной этой возни. Его отношение к муравьям было таким, как у всех: уважительным, с примесью удивления и восхищения разумным устройством их жизни.

Люди всегда видели в муравьях себе подобных, в баснях и сказках муравей - мудрый и честный работник.

Но сегодня внимание, обостренное нервным напряжением, открыло Омару иное...

Видно, они углубляли свое подземное жилье: вылезая один за другим из черной дыры, муравьи, крепкие, черные, выносили в челюстях крошки земли и небрежно ссыпали тут же, на береговой откос канавы.

На откосе вырос, подобно галечной осыпи в горах, уже довольно широкий и длинный язык сухой измельченной земли. И кучка муравьев-охотников тащила вверх по сыпучему склону жирную гладкую гусеницу, еще живую. Она медленно извивалась, вяло сопротивляясь. Склон был довольно крутым, муравьи часто срывались, катились вниз вместе с добычей,- и вновь упрямо и бестолково лезли по осыпи вверх. Хотя стоило им обойти эту осыпь, они бы уже давно доставили гусеницу куда следует.

Сизифов труд! Одни, мешая друг другу и сталкиваясь на бегу, без толку, вовсе не к месту, насыпают гору земли, другие, впустую тратя усилия, без смысла ползают по ней.

Омар приметил одного муравья, который лихорадочно, с весьма деловитым видом, сновал вокруг, принимаясь вроде помогать собратьям, волокшим бревна - травяные стебли, и неумышленно сталкивал их под'откос вместе с грузом. Приглядевшись, Омар увидел немало таких "трудяг", что носились туда и сюда, сломя голову, с явной готовностью что-то сделать, и ничего не делая, хватаясь за дело, и тут же его бросая...

Но работа в общем все же налаживалась. Омар убедился: один муравей сам по себе - ничто. Он ничего не решает. Раздави его ногой - семейство едва ли заметит утрату. Ибо их - масса. И все на одно лицо. Несмотря на то, что разделены на солдат, рабочих и прочих.

Да-а. Если и есть между людьми и муравьями какое-то сходство, с печалью отметил Омар, то именно в этой бессмысленной суете. Ради чего? Все то же накопительство, скопидомство, одна страсть - вдоволь поесть.

Раз в жизни у них отрастают крылья - в пору любви. И что же? Самцы, исполнив обязанность, вскоре околевают, и толстая самка, укрывшись в темноте, в глубине муравейника, без конца, день-деньской откладывает яйца. Сотни яиц, горы яиц. Она даже не видит своего потомства,- к яйцам приставлены няньки...

И плодится, плодится муравьиное племя. Зачем? Говорят, они делают доброе дело: истребляют вредных насекомых, спасая этим растения.

Да, но ведь сами-то они не знают, что своей дикой прожорливостью помогают жить человеку! У них нет конечной цели, их замкнутый круг - жрать и плодиться. Вся налаженность, четкость, осмысленность их образа жизни - одна лишь видимость.

Нет, не следует сравнивать Муравья с Человеком. И Человека - с муравьем. Стыдно. Очень плохо, если люди похожи на муравьев.

Конюшни у тебя, конечно, нет. Куда же мы поставим лошадей?

- Пусть побудут на улице. Если вы не собираетесь тут ночевать.

...Имам квартальной мечети впал в растерянность, когда жена рассказала ему об Омаре с Эль-Миррой. Омар - не простой человек, к нему не подойдешь с обычной меркой. Особый случай. Ничего не придумав, имам с дрожью в сердце отправился к городскому судье Хусейну ибн Али ибн Микалю:

- Я с ним не справлюсь! Ибо не очень... начитан, он же, по слухам, знает Коран наизусть.

У судьи до сих пор кровоточила в душе глубокая рана от убытка в две тысячи динаров, причиненного ему Омаром при бывшем визире Иззе аль-Мульке. Наконец-то выпал случай отомстить! Но все следует сделать без шума, тихо, с оглядкой. С таким, как Омар Хайям, нужна осторожность. Мало ли что. То он в самом низу, то - на самом верху...

Хусейн велел слуге оседлать лошадей. Имаму предложили лошадь слуги. Слуге пришлось идти пешком в такую даль. И в пути его не раз подмывало желание схватить тщедушного старичка за ногу и стащить наземь...

Омар поставил перед гостями поднос с прошлогодними гранатами,- они хорошо сохранились в прохладном подвале.

Хусейн ибн Али ибн Микаль на редкость доброжелателен, теперь он явно расположен к Омару.

- Уютно,- окинул он сказочный дворик веселым лучистым взглядом. И взял с подноса самый крупный и спелый, с темно-красной кожурой в желтых пятнах, гранат.- Сразу видно, что здесь живет поэт.- И уточнил:- Большой поэт. С воображением.

"Может быть, он человек сам по себе неплохой,- подумал Омар, тронутый его приязнью.- Ремесло паскудное его испортило".

- Только,- вздохнул судья, с недоумением вертя в руке тяжелый плод, словно не зная, как за него приняться,- как-то... не то, чтобы скудно, а скупо живешь. Купил бы лошадь, что ли, себе...

Зрелость рождает страсть к приобретательству.

Старость - к накопительству. То есть тогда, когда человеку, собственно, уже ничего не нужно, кроме савана и маленького участка на кладбище.

Но в их глазах самый странный человек в Нишапуре - поэт Омар Хайям...

- Ну... быстрее доехать до места.- Судья крепко, но осторожно, чтоб не порвать кожуру раньше времени, обхватил гранат и нажал сквозь кожуру большим пальцем на твердые зерна.

- Не зря тебя прозвали "Господином Зачем",- улыбнулся Хусейн.- Как зачем? Жизнь заставляет сокращать дорогу.

- А разве в дороге-не жизнь?- пожал плечами Омар.- Жизнь - сама дорога. И спешить, сокращать дорогу значит сокращать жизнь. Никуда не спеши - никогда не опоздаешь. С лошади не все увидишь. Какая радость: не торопясь идти пешком, останавливаться у каждого ручья, слушать, как он журчит, смотреть, как живописно навис над ним тенистый куст, как с щебетом порхает по кусту пичуга. Небо, поле, бугор. Как хорошо посидеть в харчевне у воды, под плакучими ивами. И сколько встреч на этой дороге! Разве, мчась на коне, сумеешь заглянуть в глаза прохожему? Перемолвиться с ним словечком? Это и есть жизнь. Куда спешить от нее? Живи тихо, спокойно, без суеты,- дольше будешь жить. Все равно дальше могилы не ускачешь.

Хорошо, если платье твое без прорех.
И о хлебе насущном подумать не грех.
А всего остального и даром не надо -
Жизнь дороже богатства и почестей всех.

Где теперь эти люди мудрейшие нашей земли?
Тайной нити в основе творенья они не нашли.
Как они суесловили много о сущности бога,
Весь свой век бородами трясли - и бесследно ушли...

- Это так,- вздохнул Хусейн.- Но, скажем, лошадь нужна человеку для представительности.

- Худо, коль человека представляет конь верховой или, скажем, осел...

- Ох уж эти поэты!- Гранат, размятый костлявой, но сильной рукой Хусейна, обвис, как тряпичный кошель.- Их не переспоришь. Но мы не за этим сюда явились. Знаешь, зачем, "Господин Зачем"?

Омар, конечно, сразу догадался, из-за чего пришли эти двое. Но все же сказал:

- Нет. Ума не приложу. Я думал: просто так, проведать.

- Судья не посещает людей просто так.- Хусейн ногтем надорвал кожуру граната и выцедил в чашу рубиновый сок. Он почти наполнил ее: вот какой выбрал сочный гранат.- Есть важное дело. На тебя поступила жалоба от жителей вашего квартала.- Хусейн поднес чашу ко рту.- Говорите, почтенный,- кивнул он имаму.

Имам, до сих пор скромно сидевший, в сторонке, произнес с торжеством, предварительно откашлявшись, как перед проповедью в мечети:

- Ваша милость, э-э, соизволили... э-э... соблазнить девицу, живущую с вами по соседству.- Был он жалким, пропахшим потом и грязненьким.

"И этому слизняку я должен был, по шариату, поцеловать при встрече руку",- подумал Омар с омерзением.

- Соблазнить? Ха-ха! Слыхали старый анекдот? Один спросил: "Может ли мужчина сделать насилие над женщиной?"- "Может,- ответил другой.- Если не успеет убежать от нее". Уж тут - кто кого.

- Все равно. Сожительство без брака - прелюбодеяние. Прелюбодеяние - грех. А грех, по шариату, уже преступление.

- Преступление,- подтвердил судья. И осушил чашу с гранатовым соком до дна.- За такое преступление мусульмане собравшись толпой, могут побить виновного каменьями.

- Но, чтобы загладить свой грех, я готов жениться на ней! Почему вам непременно нужно отдать Эль-Мирру этому дурачку? Она с ним пропадет. Отдайте мне, я хорошо заплачу, и делу конец, к всеобщему удовлетворению. Чем я ей не пара? Волосы поредели, лоб оголился? Но сколько мы видим на улице плешивых бойких молодцов. Зубы потемнели от вина? У каждого второго юнца нет половины зубов. Хоть они и не пьют вина. Кожа на локтях немного сморщилась? Это видно, когда выпрямишь руки; согнешь - она натягивается и становится гладкой. На лице появились морщины? Что поделаешь. Жаль, что лицо стареет раньше души и тела...

- Нельзя,- покачал имам головой.- Хаким из порядочной семьи. А ваша милость - человек с пятном. Возьмет Эль-Мирру он, это будет благопристойно. Возьмете вы - возникнет смута в умах прихожан, что недопустимо.

- Где и какое пятно вы узрели на мне, почтенный?- вскипел Омар.

Священник унылым взглядом обратился к судье за помощью.

- Ты,- разъяснил судья терпеливо и мягко, берясь за второй гранат,- со своим особым положением, просто не знаешь исламской общины. Видел форму для отливки сырцовых кирпичей? Кирпичей - великое множество, форма - одна. Так вот, в квартале все, что не лезет в одну эту общую форму, короче, все, что необычно, то подозрительно и потому опасно. Каждый должен ходить, одеваться, есть, думать и говорить, ложиться с женой, посещать отхожее место и совершать омовение точно так же, как все. Ничем не отличаясь от других. Только так и не иначе! И никаких раздумий, сомнений, в противном случае в мире наступит хаос. А ты все делаешь по-своему. Ты в квартале вроде прокаженного...

- Странное дело!- вскричал Омар.- Почему я чужой у себя, в своей собственной родной стране? Я здоров ее здоровьем и болен ее болезнями. И все же - чужой для арабов, чужой для иранцев. Для тюрков - тем более. Чужой для царей, для обывателей - тоже. Черт знает, на что все это похоже! Может, скажете, я в стихах учу убивать, обманывать, грабить? Унижать человека? Угнетать человеческую мысль? Притеснять человеческую личность? Зову к измене и вражде, к подлости и раболепию? Наоборот! Я своим каждым четверостишием говорю человеку: "Будь справедлив, добр и разумен. Горд, независим и честен. Свободен от страха и предрассудков. Не унижай и не унижайся. Уважай в себе и других человеческое достоинство".

Если я бичую людей, то отнюдь не из ненависти к человеку, а затем, чтобы открыть им глаза на самих себя (И помочь подтянуться до уровня мыслящих существ.

- Все это блажь.- Омар устало махнул рукой.- Я свой всему Востоку. И всему Западу тоже. Всему миру! Это вы - даже сами себе чужие.

- Мы можем,- строго объявил имам,- ославить тебя в мечети перед толпой и выселить из квартала.- Чувствуя поддержку судьи, он осмелел.

- Выселить?- Омар оскалил зубы. Его уже мутило от этой дурацкой беседы.- Попробуйте! Я найду на базаре за две с половиной тысячи золотых шайку джаванмардов и поставлю их дом стеречь. Слыхали о таких?

- Это те, у которых ножи в два локтя длиной?- побелел судья.

- Вот именно. И не короче.- Омар взял линейку, метлу и показал на ее черенке, какой длины стальной джаванмардский нож.- Сразу двух тощих судей можно проткнуть. И плюгавого имама квартальной мечети в придачу. Знаешь анекдот про судью и пройдоху? Один святой человек привел к судье пройдоху и говорит: "Он мне должен триста динаров, но не отдает". Пройдоха держит руку за пазухой, халат оттопырен, там что-то большое. Может, слиток золотой. Судья смекнул, что ему будет больше пользы от пройдохи, и вынес решение в его пользу.

Когда обиженный святой ушел, пройдоха сказал судье:

"Хорошо, что ты вынес решение в мою пользу, а то бы я проломил тебе голову". И вынул из-за пазухи тяжелый камень...

- Ну, зачем же... так резко,- сказал Хусейн миролюбиво.- За те же две с половиной тысячи ты можешь откупиться от пострадавших.

- Тысячу мы отдадим тетке несчастной жертвы.

- Несчастной? Хе. Впрочем, и впрямь она - жертва. Но не моя, а ваша. Ваших жестоких обычаев.

- Другую матушке жениха, которая согласилась прикрыть ваш грех.

- И по двести пятьдесят возьмем себе за труды.

- Не морочьте мне голову! Будто я не знаю вас. По тысяче с ним,- поэт кивнул на муллу,- вы возьмете себе, а тем дадите по двести пятьдесят золотых. Если дадите. Но это меня не касается. Делитесь, как хотите. Главное: если я заплачу, вы меня оставите в покое? Вы и ваш благословенный квартал,- ох, чтоб его подземным толчком в пух и прах разнесло! Мне нужно работать. Писать.

О боже! Как он устал, как все это ему надоело...

- Работай, себе на радость. И государству на пользу.

- Готовь расписку, мошенник! Не сок гранатовый пьешь - кровь мою пьешь. Посидите тут во дворе. Пока я схожу к саррафу-меняле, у которого деньги держу. Дома - боюсь. Знаем вас. Много вас...

Он ушел к саррафу, заперев предварительно в доме дверь на замок. Замок, хоть и деревянный, крепкий - и хитрый. Это внутренний засов. Ключ - палочка с шипами, расположенными в определенном порядке, вставляется в щель, скрытую в резных узорах двери. Зубья его попадают в соответствующие отверстия запора и поднимают штифты, после чего, просунув руку в особое оконце, можно отодвинуть засов. Разгадать секрет запора невозможно, ключ к такому замку не подберешь.

Оконные ставни он тоже сначала закрыл изнутри на крюк. Не хватало еще, чтобы эти законники рылись в его "Книге печали". Омар не забыл, как в Самарканде дворецкий Юнус решил ни с того ни с сего сжечь его рукопись.

По дороге поэт, не утерпев, завернул к харчевне "Увы мне". Душа разрывалась на части, эти части густо дымились. Их следовало залить вином.

Хищницы! Будьте вы прокляты с такой вашей любовью...

Сами, дуры, только и рыщут, ищут, перед кем бы распустить павлиний хвост. Где былая девичья скромность? Влипнет в историю, а ты - отвечай. Ну, попробуй теперь какая-нибудь к нему сунуться с розами...

Мимо прошло, звеня ножными браслетами, некое стройное диво в чадре. По легкому шагу и гибкому стану определил Омар - молода.

- Ох! Ох, до чего же статна! Но лицом, должно быть, безобразна, а то б не скрывала его под чадрой.

Она обернулась, на миг откинула чадру,- и Омар обомлел, увидев прекрасные, гневно-веселые очи.

Ты сердце бедное мое, господь, помилуй,
И грудь, которую палит огонь постылый,
И ноги, что несут меня в кабак,
И руку, что вздымает кубок милый.

От мудрости, как видим, нету прока:
Вот круглый дурень,- он любимец рока.
Так что ж? Давай глупеть! Эй, принесите
Кувшин мутящего наш ум хмельного сока...

Судья в темно-коричневой накидке и красной феске, перевязанной зеленым платком, торжественно подступил к двери, завешенной цветным пологом, выразительно откашлялся и постучал пальцами по косяку.

- Кули, наам, анта вакили!- произнес он звучно поарабски условную фразу. И, помедлив, перевел ее на фарси:- Скажи: "Да, ты мой представитель".

Кто тут знает благородный арабский язык? И начал с него судья лишь для пущей важности. Чтобы все убедились, что Хусейн ибн Али ибн Микаль недаром получил свою долю из отступных от Омара Хайяма. И еще раз преисполнились благоговением оттого, что сам городской кадий, большой человек, не какой-нибудь квартальный заморыш, осчастливил два эти семейства своим высоким участием в обряде помолвки.

На террасе дома швеи, на новом войлоке, приобретенном ради такого случая, расположились за скатертью жених с друзьями, имам, отец жениха, соседи-свидетели.

За дверью, ведущей в комнату, за узорчатым пологом, укрылись женщины. Жена хлебопека ткнула Эль-Мирру в спину огромным своим кулаком, и девушка тихо ответила:

Что означало: она дает согласие выйти замуж и поручает судье заключить от ее имени брак.

Обряд весьма похож на издевательство. Четырнадцать раз, чтобы не оставалось никаких сомнений, должен судья произнести эту формулу шариата, и столько же раз невеста должна четко и внятно ответить на нее согласием.

У Эль-Мирры еще была возможность сказать решительно - "нет".

Но тетка-швея стоит за спиной с молотком. И жена хлебопека с огромным своим кулаком. И супруга имама - с ядовитым своим языком. Устала Эль-Мирра! Все было так радостно, тихо, укромно и сладостно,- и вдруг началась сумасшедше громкая жизнь. Скорей бы все это кончилось. И началось что-нибудь другое, более определенное, За Хакима, так за Хакима...

И Эль-Мирра все четырнадцать раз, то звонко, с вызовом, то хрипло, с отчаянием, то шепотом, давясь слезами, заверила судью:

Не в этом ли скрывалась ее тайна, которую Омар никак не мог разгадать? Старая, как мир, всем давно, кроме него, чудака-поэта, известная "тайна": менять,- пусть после срывов, сомнений, метаний, тихих рыданий, громких стенаний, а то и запросто, без долгих раздумий, по скудости ума,- трудное на легкое. Способность предать любовь ради душевного удобства и житейских выгод.

Впрочем, что же ей оставалось? Кому захочется в двенадцать лет быть до шеи живьем зарытой в землю, чтобы каждый прохожий мог плюнуть в глаза, грязью швырнуть, бросить камень...

Да, слишком громоздкой, колюче-сухой и шершавой "крошкой" оказался Омар для горлышка слабенького этого воробушка.

Нишапур - город большой и веселый. Богатый, торговый, ремесленный. Омар Хайям любил свой город. Смолоду он рвался из него куда-то, в края волшебные, которых нет, но теперь, под старость, не мог бы жить нигде, кроме как в голубом Нишапуре...

А город не любил его. Он угнетал Омара бестолковым нагромождением строений, шумом и суетой, грубостью жителей. Сорок кварталов, столько же рынков, крупных и малых, и десятки караван-сараев. Еще никто не знает о кара-китаях - чжурчженях, основавших на Дальнем Востоке империю Цинь - Золотую. От них суждено пасть государству Сельджукидов, разгром которого довершат гузы из окрестностей Балха. Нишапур будет ими дочиста разграблен и сожжен.

И разрушенный город превратится со временем в захудалое поселение. Все бесследно исчезнет, все пропадет.

Где высился чертог в далекие года
И проводила дни султанов череда,
Там ныне горлица сидит среди развалин
И плачет жалобно: "Куда, куда, куда?"

Дескать, куда все девалось. Правда, это случится еще не скоро, через долгих шесть десятилетий. Хотя исторически - очень скоро, через жалких шесть десятков лет: что значат они для истории, имеющей дело с эпохами, эрами, мимолетных полвека?

Но никому пока что ничего неизвестно. Пока что сытой, благополучной жизнью живет в лучшем дворце Нишапура, за алебастровыми узорными решетками окон и террас, окружной правитель, тюркский эмир-сепахдар - военный начальник. Он прибрал к рукам самую жирную землю в долине и обильные травой луга в соседних горах.

И рядом с ним вкусно едят, сладко пьют другие знатные тюрки из военно-служилого сословия. Тоже иктадары, то есть владельцы пожалованных им царской властью сельских земельных угодий, городских строений и ремесленных заведений. Кое-что перепадает их слугам и, конечно же, воинам.

Пирует во дворце чуть поменьше хаким - городской правитель из местных дехкан, богатых землевладельцев. Он верой и правдой служит тюркам. Ибо это выгодно ему. И жмутся поближе к хакиму чиновники всех степеней из коренных грамотных жителей. А так же орава их ненасытных слуг, переписчиков и рассыльных.

В мечетях, соборных и квартальных, возносят молитвы о благополучии этих правителей, их приближенных и всей державы Сельджукидов сеиды - "потомки пророка", и ходжи - "наследники" первых четырех праведных халифов. И много других священнослужителей рангом пониже - шейхи, имамы и прочие.

И небо щедрой рукой посылает им доходы с вакуфного, то есть приписанного к мечетям, медресе и монастырям, разнообразного имущества, порой весьма и весьма солидного

Чьи руки трясутся, перебирая под звуки тягучих и страстных молитв, доносящихся из мечетей, тисненные золотом сафьяновые чеки? Это крупные негоцианты, отирая со лба горячий пот, но вежливо, благопристойно, не повышая голоса, заключают между собой сделки на сотни тысяч динаров. И торговцы поменьше, все с той же лихорадочной дрожью, но с криком и бранью, звеня медяками, сверкая глазами, занимаются мелкой куплей-продажей...

И где-то под ними, в дымных, пыльных, узких мастерских,- город тесен,- без устали, день-деньской, копошится разный ремесленный люд.

Прежде всего - кузнецы. Топоры, мотыги, лопаты, серпы. Замки и подковы. Ножи и ножницы, иглы, гвозди, цепочки и кольца для дверей. Стамески и долота для резчиков по дереву и алебастру. Это все - изделия мастеров по обработке металла.

В литейнях, в горячем чаду, из меди и бронзы создают котлы и тазы, сковородки, жаровни, чернильницы. Колокольчики и стремена. Ювелиры, не разгибаясь, куют на крохотных наковальнях серьги, кольца, браслеты, чеканят кувшины, подносы, блюда и чаши. Рядом с ними точат цветные камни гранильщики и шлифовальщики. А дальше, подслеповато щуря глаза, орудует большой иглой неутомимый шорник.

Прядильщики прядут, ткачи ткут, швейники шьют, кожевники кожи мнут. Много чего человеку нужно в хозяйстве. Как проживешь без сита и скалки? Тебе сделают их. Есть маслоделы, мясники и мельники. Водоносы, повара, кондитеры, и даже колольщики орехов и фисташек...

То есть, все те, чьим трудом живет сверху донизу весь Нишапур. Город без них перестал бы существовать. Ибо правителям не с кого было бы взимать налоги, священнослужителям - некого вразумлять, торговцам - нечем торговать. И ворам - нечего красть.

Но для всех вышестоящих трудовой этот люд - фукаро - простонародье...

Омар перестал ходить от стены к стене, взял Рудаки, "Оду на старость", полистал и с отвращением бросил назад, на полку в нише. При этом поэт больно ударился костяшками правой руки о раскрытую створку резной деревянной дверцы и злобно скривился. Э, ну вас! Не до книг. И вновь он пустился в свой бесконечный путь от стены к стене. От стены к стене. От стены к стене...

Замечено: человек с мыслями, отдыхая, сосредоточенно ходит взад и вперед, заложив руки за спину, чтобы они ему не мешали. Он думает. И может ходить так часами.

Человек без мыслей, не зная, чем себя занять, что-то ломает, рвет, мнет, крошит и бросает. Чтобы хоть чем-то заполнить пустоту в голове. Эта пустота опасна. Она высвобождает в нем его животное начало, побуждающее выть, зевать или мычать.

Или, хуже того, резать, насиловать, жечь. Нет ничего страшнее пустоты в человеческой голове. А таковой еще немало! Разве не от нее люди хватают людей и заставляют их делать то, чего не умеют, вернее - не хотят делать сами?

Возьмем несчастных рабов. Много их в Нишапуре. Правда, судьба не у всех одинакова.

Крепких юношей - гулямов - передают в столицу, служить в охранных войсках. Жизнь у них, можно сказать, завидная. Гулямы близки к царю (или царице), они могут занять при дворе высокое положение. Что резко отличает их от невольников, принадлежащих частным лицам.

Эти льют пот на стройках, роются в рудниках, копают могилы - дело позорное. Они ухаживают за лошадьми и охотничьими собаками, служат в качестве поваров, привратников, дворников, охраняют хозяина, стерегут его добро. Есть среди них музыканты, певцы. Раб умный годится для обучения грамоте и ведет переписку, учет господской казны.

Существуют особые наставления, как выбирать рабов при покупке, по каким внешним признакам можно судить об их характере и способностях, как обращаться с ними. Например, рабы из татар, кочевых ягма и аланов отличаются храбростью. Византийцы вежливы, деловиты и воздержаны на язык. Армяне строптивы и склонны к побегам. Ну, а рабынь, особенно молодых и хорошеньких, держат известно для чего...

Такова она с виду, жизнь большого восточного города. Но есть в Нишапуре и тайная жизнь. Жизнь бродяг и блудниц, наемных убийц и лжесвидетелей. Эти по своему состоянию даже ниже рабов. У тех хоть пристанище есть, есть хозяин и скверный, но верный кус хлеба...

В городе расположились всевозможные братства - срезальщиков кошельков, танцоров, нищих со своими уставами и обрядами. Особое место занимает братство джаванмардов - "благородных".

Джаванмард, как утверждают, мужествен, смел, терпелив во всяком деле, выполняет обещания, целомудрен, чистосердечен, никому не причиняет вреда, допускает к себе ради выгоды друзей своих, на пленников не посягает, нищих одаряет, злых удерживает от злых поступков, говорит только правду, правдивое слушает, воздает должное, за столом, где ел хлеб, зла не творит, злом за добро не отплачивает, ведет добрые речи...

Хм... Зачем же тогда им ножи в два локтя длиной?

Об этой тайной жизни мало кто достоверно знает,- лишь те, кто причастен к ней. И уж вовсе никто, кроме Омара, не знает, что в бедной части города, на пустыре, в мусорной куче, скрыты жемчужины, подобные Эль-Мирре. Если же кто и узнает, то сразу подымет страшный визг - и сообща с братьями по вере втопчет назад, в мусорную кучу. Сколько их вот так пропало, несбывшихся поэтесс.

Недолог розы век! Чуть расцвела - увяла,
Знакомство с ветерком едва свела - увяла.
Недели не прошло, как родилась она,
Оковы разорвала и увяла...

Омар, не зная, куда себя девать, взял непочатый кувшин вина и побрел к Сафару, соседу справа, художнику-миниатюристу. Они нередко встречались в харчевне "Увы мне", иногда забегали друг к другу домой, выпивали по чаше.

Художник - тюрк из огузов, но шиитского вероисповедания, а это направление ислама отвергает запрет на изображение живых существ.

Он сидел за огромным высоким столом, каких не бывает в обычных домах, у обычных людей. Перед ним, как цветы на лугу,- медные чашечки с краской: белой, синей, зеленой, желтой, красной и черной. Сухими прямыми веточками торчат из ваз тонкие кисти.

Слева кувшин с водой, справа, под бронзовым прессом, стопка плотных бумажных листов. Под рукой - только что начатый серый рисунок.

На маленьком столике сбоку просыхают готовые миниатюры Кипы рисунков, набросков, старых миниатюр лежат на полках, на полу, нанизаны на гвозди в стенах.

Тут ярко, весело - и уютно. Как в осеннем саду, когда идет листопад...

- По какому случаю?- кивнул художник на кувшин, принесенный Омаром. И с готовностью отложил в сторону начатый лист.

- Соседку, родственницу, замуж выдаю,- мрачно сказал Омар.

- Слыхал. И на свадьбу зван. Но она же - тюрчанка? А ты перс.

- А где ты видел в Иране и Туране чистокровных тюрков? Те далеко, на Алтае. Эти - перемешались. С хорезмийцами и согдийцами, с персами, индийцами, арабами. И бог весть еще с кем. Пестрый народ. Словом, сарты. Я прихожусь ей двенадцатиюродным дядей.

- Сейчас.- Омар снял с полки две расписные чаши из обожженной глины, наполнил их темным вином.

- Очень кстати,- любовно, как женское бедро, огладил ладонью художник крутой бок хмельного кувшина.- Устал. Канительная работа. Много возни.- Он деланнонебрежно махнул рукой на листы, явно желая, чтобы Омар их посмотрел.

Поэт взял один из листов, весь золотистый, яркий.

На рыжеватом береговом откосе, на крутом блеклозеленом выступе, поросшем редкой травой и красными и белыми цветами, сидит, подогнув колени и по-восточному сунув руки в рукава, задумчивый старец в белой чалме и голубом халате. Рядом с ним - собеседник в зеленой одежде. Ниже, у воды, двое в красных кафтанах, с кайлами в руках, рушат скалу. Фигуры расположены продуманно: две верхние на одном уровне, один из землекопов - прямо под ними, второй - в стороне от первого, правее и выше. Живописная асимметрия.

Небо над красновато-рыжими буграми - темно-синее, почти черное, с густой прозеленью. Оно резко оттеняет светлую пустоту этих округлых бугров и перекликается с неяркой зеленью утеса, где сидят старичок с собеседником.

Алые кафтаны землекопов хорошо вписываются в знойный фон берегового откоса. Зеленая рубаха на том, который справа, в сторонке, одного цвета с одеждой собеседника мудрого старца, его голубые штаны сочетаются с голубым халатом самого мудреца. К тому же халату перекрестно притянута голубая рубаха землекопа, работающего слева, под утесом. Белые и красные цветочки на утесе дополняют белый цвет головных повязок и ярко-красный цвет кафтанов. Все цветовые пятна великолепно увязаны между собой, уравновешены, у рисунка цельный, вполне законченный вид.

- Это кто же такой?-спросил довольный Омар. Старичок в белой чалме и голубом халате благообразен, приятен, внушает доверие и расположение.

- Искандер Зулькарнайн,- ответил Сафар притворно-пренебрежительно.- Готовится к переправе через Сейхун. Окружной правитель Аргуш заказал для сына писцу-каллиграфу Осману, который живет напротив тебя, через улочку, отдельной книгой часть "Шахнамэ" о его деяниях.

- Каждая пешка прочит сына в Искандеры, и никак не меньше,- усмехнулся Омар.- Вот увидишь, появится в наших краях еще один Двурогий.

- Ну, это их дело! Осман попросил меня украсить книгу рисунками. Я рисую.

- Искандера?- пожал плечами Омар. Опять все то же. Все приблизительно, все относительно. Близко, но мимо. Туманно похоже - и совсем не похоже...- Не самая лучшая часть в "Шахнамэ",- сухо сказал Омар.

- Ну и что? Нет бесспорных книг. Даже у Фердоуси не все бесспорно. И даже у Амида Камали,- не преминул заметить Омар ядовито.- Слыхал о таком? Не слыхал. Тем не менее, он "эмир поэтов" при Сельджукидах. А тут что происходит?-взял поэт другой красочный лист.

В лиловой колючей пустыне с пыльным охристым небом столпились воины в длинных халатах и высоких островерхих шлемах. В середине круга кто-то, упав на колени, печально склонился над кем-то лежащим.

- Здесь Искандер находит на поле боя царя Дария, убитого своими приближенными,- ответил Сафар неохотно. Самомнения у него поубавилось.

- Нет, братец,- вздохнул Омар.- Это не Искандер Зулькарнайн. Не Александр Македонский. Это выдуманный Искандер. Не был он никогда святым старичком! Видишь ли, он жил задолго до пророка.

В мастерской стало мрачно, невесело, зябко. Как в зимнем голом саду с черными и мокрыми от дождя ветвями.

- Ну, не было его еще. И мусульман в ту пору не было.

- Пророк, да будет тебе известно, родился чуть ли не через тысячу лет после Искандера Зулькарнайна.

- Но... но ведь Искандер Зулькарнайн... сам был пророком, ниспосланным в этот мир до Мухамеда?- вскричал возмущенный художник.

- Нет. Никакой он не пророк, защитник справедливости и охранитель законности, каким его изображает Фердоуси. Он был громилой, захватчиком. И чалмы не носил. Молодой, краснолицый, рыжеволосый и пьяный язычник, умерший тридцати трех лет от роду. А ты представил его с белой бородкой, в голубом халате. Это все - неточно, потому и недостоверно. Знай: достоверность на картинах и в книгах достигается неукоснительной точностью деталей. Говорят, по изображениям на римской колонне императора Траяна можно до мельчайших подробностей изучить снаряжение, оружие и военный быт его времени.

Омар снова взял первый лист. Жаль. Сделано бесподобно! Но сколько сил затрачено впустую...

- Юнаны (греко-македонцы) одевались по-своему. Они носили короткие, до колен, хитоны, сандалии. А у тебя они здесь,- он показал второй рисунок,- в длиннющих халатах, в сапогах с кривыми носами. Неправильно!- Омар с досадой бросил листы.- И шлемы у них были гребенчатыми, а не островерхими. У твоих - кривые сабли, но сабель в те времена еще не было. Их изобрели, вместе со стременами, гораздо позже ваши же тюрки.

- Но ведь... у нас так принято их рисовать,- скис Сафар.

- У массагетов, древних жителей хорезмийских пустынь, было принято своих стариков, доживших до семидесяти, убивать. Что же, и нам следовать их примеру? Никогда жизнь не сдвинется с места, если мы будем делать только то, что принято...

Омар сплюнул, заложил руки за спину и вновь двинулся в свой обычный путь от стены к стене. От стены к стене...

- Лестно, конечно, изобразить великого Искандера мусульманским святым! И Аристотеля, его учителя, скажем, тюрком из Шаша. Чтоб тем самым возвысить тюркский народ. Но история не терпит натяжек!- Омар стиснул кулак.- История сурова! Она кровава. Ее надо точно знать. И нельзя улучшать, приукрашивать, облагораживать в угоду нашему веку, не менее суровому и кровавому.

- Тюркам, братец,- сказал Омар назидательно,- и без того есть чем гордиться.- У них своя богатая история.

- Но эмир Аргуш меня засмеет, если я нарисую царя Искандера с голыми ногами, в юбке до колен. И в шлеме с петушиным гребнем.

- Ну, если все дело в том, чтобы ублажить Аргуша и заработать деньгу, нарисуй Искандера в лохматой туркменской папахе. Точно в цель попадешь.

- Было, не было...- Сафар сердито сложил листы и кинул их на полку.- Но бог-то был, всемогущий, единый, объясняющий все?

Сафар проводил соседа чуть ли не с ненавистью. Побеседовали... Трах в прах! Омар жалел, что пустился с ним в откровенность. Ведь уже давно научился скрывать свои мысли! А тут - прорвало. От вина, что ли? Нет, не от него.

Не вино делает человека болтуном, дураком или преступником. Оно лишь выявляет в нем того, кто сидит внутри от рождения или воспитания: в наглеце наглеца, в подлеце подлеца. В скромнике - скромника, в умнике - умника. И в злоязычнике - злоязычника...

"Да-а, неудобный, вредный я человек! И чего я все придираюсь к людям?-корил он себя, возвращаясь домой.- Чего я лезу ко всем с неуместными замечаниями? "Это не так, это не сяк. Зачем, почему?" Чего я бунтую? Бедняге надо жить, и за деньги он. готов подать Александра не только в образе святого старичка, но и в виде полногрудой девицы, жрицы богини Астарты,- тем более, что царь в мистериях, посвященных этой сирийской богине, охотно надевал женское платье.

И пусть малюет! Мне-то что? Лишь бы понравилось заказчику.

Но ведь все беды на свете,- скрипнул зубами поэт,- от путаников этих малограмотных! Все перевернут с ног на голову. Это они насаждают в умах людей совершенно превратные представления о мире, о жизни, о событиях. Такого дыму напустят,- дай бог разглядеть, что позади, что впереди. Недолго споткнуться и угодить в яму со змеями.

Уж если берешься за тему, изволь сперва досконально ее изучить. Можешь не знать, сколько стоит горох на базаре. Ходить босой и в отрепьях. Есть черствый хлеб,.пить сырую воду. Или вино, шайтан тебя забери, хоть ячменную водку!- но к делу относись добросовестно. Читай, не ленись.

Вот один стихоплет из придворных превозносит в блестящей касыде... аромат мыла. Мол, символ чистоты и прочее. Он, видно, никогда не нюхал его! И знает понаслышке. А мы - нюхали".

У Омара, как и тогда, исказилось лицо. Из ноздрей, казалось, до сих пор не улетучилась вонь мастерской. Он вспомнил, как назло назойливым соседям продал свой старый дом мыловару, расхохотался - и беспечно махнул рукой на все на свете. В том числе и на Сафара-художника с его непохожим на себя Искандером. Бог с вами! Валяйте, честь вам и слава. Все проходит - пройдет и это...

Чем хороша у Фердоуси часть "Шахнамэ" об Искандере?

Она хороша своей мыслью о том, что никакая возня, суета, походы, захваты, никакие земные блага, богатство и власть, самые что ни на есть баснословные, не в силах отсрочить назначенный человеку смертный час.

Едва открыв скрипучую калитку (петли надо бы смазать), поэт, под впечатлением ярких цветов на рисунках Сафара, бросил взгляд направо, на свой цветник у ограды.

Тонкие стебли лилий пожелтели, поникли, колокольчики усохших цветов страдальчески обвисли. Листья жасмипов, обычно толстые, плотные, пожухли, свернулись. Он давно их не поливал! Польешь - муравейник зальешь. Тьфу! И эта пакость - на нашу голову.

Омар склонился над муравейником. Тут что-то изменилось. Муравьи уже не метались без толку вокруг черной дыры в земле. Они ползли куда-то. Ползли целеустремленно, так сказать. Черная лента тянулась направо от него, в другой конец оросительной канавы. Омар, не разгибаясь, прошел вдоль нее и обнаружил другую черную дыру в земле.

Он разглядел, что живая черная лента состоит из двух верениц: одна торопится от старого гнезда к новому, другая - навстречу ей, к старой дыре. Иные из тех, что бежали из старой к новой дыре,- не все, а немногие,- несли какие-то крохотные соринки. Обратно спешили пустые.

Похоже, это не общее переселение,- выселяется часть, которой стало тесно в переполненном старом гнезде. Угораздило же их опять выбрать место в низине, доступной воде. Нет, присмотреть высокий пригорок...

Муравьи из смежных верениц часто сталкивались лбами на ходу и, миг помедлив в полной растерянности, вновь разбегались. Или, быть может, соприкасаясь усами, они чтото сообщали друг другу?

Ведь должен быть какой-то смысл в их беготне?

Он стоял, склонившись, целый час, но никакого смысла, ему понятного, не мог уловить в их действиях. Неужели ради двух-трех жалких соринок на десять-пятнадцать особей затеяно это беспрерывное двустороннее движение?

Ему напекло голову, она закружилась. Кровь прилила к лицу. Так-то вы спасаете растения? Если я не полью цветы, они и вправду погибнут...

Но Омар все стоял в той же позе, опершись о колени, оцепеневший, как бы завороженный этой чужой, с виду очень деятельной, но, по существу, тупой, сонной жизнью.

Ну и что? Ну, займете вы новую дыру в земле. И, расплодившись, пойдете искать другую. Освоите двор, город, округу. Всю страну, весь мир! Говорят, в черной Африке, переселяясь, несметные полчища муравьев покрывают леса и степи и уничтожают на пути все живое. От них нет спасения ни зверю, ни человеку. Даже слоны-исполины бегут, сломя голову. Сожрете все на земле,- кого будете жрать? Друг друга?

...Тем временем одно из самых бойких насекомых залезло по ноге ему под штаны - и укусило за самое нежное место.

Омар болезненно рявкнул, схватил мотыгу, широко замахнулся ею, как землекоп на миниатюре Сафара,- и одним ударом снес перемычку между ручьем и сухой оросительной канавой.

Вода жадно хлынула в канаву, с шипеньем всосалась в трещины, с яростью побежала до конца - и, успокоившись, стала медленно подниматься и заливать ложбину. На поверхности, вместе с грязной серой пеной и сухими опавшими листьями, закружились, мелко барахтаясь, муравьи.

Душа его осталась глухой к их беззвучным крикам о помощи. Но зато он чутким нутром уловил, с каким блаженством затрепетали корни в земле. Как дрогнули - и, сперва удивленно, затем благодарно, взглянули на него цветы. Тут он вдруг осознал, что растения тоже способны чувствовать. И, может быть, даже думать. Конечно, посвоему...

Степенные шаги, неторопливый говор. И громкие приветствия при входе. Затем завопила труба, зурна завизжала, затарахтел барабан. У соседей свадьба. У Омара тоже праздник:

Сегодня - пир. Я развожусь с женой,
Бесплодной дочкой Мудрости немой.
Какое счастье! На другой женюсь,
На пьяной девке - Бочке разливной.

Он забросил все свои записи в нишу, накрыл стол скромной скатертью, поставил кувшины с вином и водой, щербатую чашу, блюдо с закуской - и тихо веселился в одиночестве, всеми забытый и никому ненужный.

Когда умолкла музыка, он слышал во дворе у хлебопека довольное гудение мужчин, во дворе у швеи - жужжание женщин. Шашлыком вкусно пахнет, пряными специями. Они до отвала накормят нынче гостей, пекарь с женой. На Омаровы деньги...

Уже темнело. Он зажег сразу десять свечей,- пусть в доме будет светло и радостно.

Музыканты за оградой заиграли плясовую. Омар встрепенулся, сбросил домашние туфли - и пустился плясать босой на ковре. Плясал он отменно! С его-то врожденным чувством ритма. Строго держа стройный корпус, перебирая ногами в лад четкому ритму, щелкая пальцами и поводя плечами. Не метался по кругу, не прыгал, не кривлялся, не кувыркался, как иные чудо-плясуны. Это все - акробатика, не имеющая к настоящему танцу никакого отношения. Настоящий танец - передача бурных движений души скупыми и точными движениями ног, рук и плеч. И сдержанной улыбкой. Для него достаточно места в три локтя шириной.

В хмельной башке зародилась озорная, каверзная мысль: что, если взять кувшин вина и заявиться на свадьбу? Поздравить хлебника, облобызать жениха. И сплясать на потеху всему честному народу. Он уже накинул свой лучший халат, но спохватился: "Нельзя! Будет скандал. Откупиться от них больше нечем. Денег осталось в обрез".

Скинул халат, сел на тахту. Может, лучше пойти к бессмертной старухе Айше? Золотой динар найдем на сей раз. Сколько хочешь готовых невест, полный цветник!

В день воскресный - мускусом мажутся, в понедельник же - амброй. Во вторник - миррой, в среду - геранью. В четверг умащаются лилией, в пятницу розой. В субботу, как правило, нарциссом. Да, девицы из того заведения разбираются в благовониях.

Сегодня, кажется, вторник? Удача! Будет другая Эль-Мирра...

Нет, уже поздно. Ходить по улицам ночью опасно. Не вылезай. Иначе вор нападет и ограбит, или то же самое сделает стражник. И вообще, ну их к шайтану. Со всем их благоуханием. Знаем, чем они пахнут на самом деле.

Писать свою книгу, серьезную, строгую, под грохот барабана он не сможет. Не то настроение. И не то содержание. Спать? Все равно не дадут. Что же делать? Эх, нехорошо! Нехорошо все это.

Он убрал вино с глаз долой. И вновь - от стены к стене. От стены к стене. От стены к стене...

У соседей затишье. И вдруг за оградой взметнулся к ясной луне пронзительный, чуть надтреснутый, страстный подростковый голос.

Незнакомый голос. И будто знакомый. Вроде Эль-Мирра поет - и не Эль-Мирра. Если она, то голос искажен. Отчего бы? А-а, ведь от песни голос меняется. Песенный голос не похож на разговорный.

Поет на дари. Она хорошо знает таджикско-персидский. И стихи на нем же слагает. Говорит по-тюркски только с тетей. Да иногда с ним, с Омаром...

Но это не свадебная песня! Погребальный плач. Одно из похоронных робае - четверостиший. Так в горах, где ислам привился плохо, вдова, печально танцуя по дороге на кладбище, отпевает покойного мужа:

Выйду, сяду я на камень, вспоминаю про тебя,
Там, где ты ступал ногами, позову, любя.
Позову тебя, по ты промолчишь в ответ,-
И землей с твоей тропы овею я себя...

Бесхитростно - и горестно. Отчаяние! Вот что исказило голос Эль-Мирры. И сделался он чужим, оставаясь родным.

Чего ты все ходишь и ходишь, как ишак в ярме на маслобойке? Беги! Сделай в жизни одно доброе дело. Хватай ее - и в горы, в Баге-Санг...

Рванулся было он к выходу, но у него подломились ноги. И упал, бессильный, у порога. Высокий, до звезд, порог. Страшный порог. Не одолеть.

"Ведь она предала меня",- вяло подумал Омар в свое оправдание.

Дали бы ему спокойно жениться на ней,- он и жил бы с ней спокойно и долго. Но скитаться больше не может. Устал. Только и остается ходить - от стены к стене. От стены к стене! От стены - к стене...

Рассвет. У соседей - свои заботы. Пока не проснулись родичи, оставшиеся ночевать, и вновь не собрались гости, что разбрелись по домам в поздний час, швея и жена хлебопека, тихо шушукаясь, вывесили на террасе белье Эль-Мирры с доказательствами ее девичьей "невинности".

Все как положено! Правда, пришлось для этого ночью зарезать цыпленка. Убыток, конечно. Но на какой расход не пойдешь ради чести?..

Ну что ж, любовь приходит и уходит, а труд остается.

Омар, как всегда, проснулся рано. Как всегда, было еще темновато, и Омар, как всегда, зажег свечу. Но утро оставалось сумрачным. Облака, что ли, набежали? Он выглянул в окно,- нет, небо ясное.

Почему же так темно? Пришлось засветить все вчерашние огарки. Голова гудит, в глазах резь. Вот еще один довод в "пользу" вина. Ладно. Пройдет. Это с нами случалось...

Я выверну в ней наизнанку ваш хваленый добропорядочный мир! Пусть вам станет стыдно за него. Если станет...

Мало у кого из людей одаренных жизнь начиналась так удачно. Уроженец горного селения, Абу-Абдаллах Джафар ибн Мухамед Рудаки с юных лет прославился, как замечательный певец и музыкант. Но прежде всего он был великим поэтом. Эмир Наср ибн Ахмед пригласил ею в Бухару.

Сорок лет возглавлял Рудаки при дворе Саманидов плеяду талантливых стихотворцев и был прозван "Адамом поэтов". После него осталось сто тридцать тысяч двустиший. Двустиший добрых, умных, жизнерадостных. Лучшие из поэм - "Мать вина" и "Ода на старость". Это он разработал хорасанский новый стиль, простой и точный, доступный всякому..."

Глаза слезились, Омар то и дело отирал их платком. Что за черт? Кто увидит, подумает - плачу. Э, кто увидит?

"При эмире Насре ибн Ахмеде Бухара процветала, как никогда. Государство обширно, казна полна. Войско боеспособно. Народ послушен. Зиму князь проводил в Бухаре, а на лето переезжал в Самарканд или на юг, в Хорасан.

Ему здесь очень понравилось. Все лето дул прохладный ветер, было много фруктов и хлеба. А когда наступил михраган - праздник осеннего равноденствия, и подоспело молодое вино, и расцвели базилик, ромашка и мята, а затем распустились нарциссы, то область эта показалась эмиру и воинам по справедливости райской обителью.

Зима все медлила, холода долго не вступали в силу. Виноград достиг поразительной сладости. В тех местах, как пишут, его сто двадцать сортов. Самый лучший - калинджари, тонкокожий, с мелкой косточкой, черный, как смола, и сладкий, как сахар.

Весной лошадей погнали в Бадхыз, на его сочные пастбища. Чтобы вволю отъелись, вошли в тело и вновь стали пригодными для битвы и ристалища.

Вновь настало лето, воины запросились домой.

"Куда нам ехать летом?- сказал эмир.- Лучше этого места нет нигде! Поедем осенью". Осенью он заявил: "Побудем здесь еще немного - и поедем".

И так - сезон из сезоном, прошло ни много, ни мало четыре года. Веселая жизнь! Какой она была для тех, кто кормил всю эту ораву, для местных крестьян, можно представить...

Да и войску она надоела. Люди истомились, затосковали по женам и детям. Эмир же и не думал трогаться с места. Тогда начальники войска пришли к Рудаки: "Мы дадим тебе пять тысяч динаров, если ты придумаешь средство сдвинуть падишаха с этой постылой земли. Ибо души наши готовы покинуть тело от страстного желания увидеть Бухару".

Рудаки согласился. Он сочинил стихи и утром, когда эмир, в самом простецком виде, п охмелялся в шатре, вошел к нему, взял чанг и запел:

Духом влажным тянет с Мулиана,
В памяти встает та, что желанна.

И неровный путь в песках Аму
Лег парчой под ноги скакуну.

Мир ликует, предвкушая встречу,-
Лишь по грудь коням вся глубь речная...
Процветай же. Бухара, ты вечно,
Радуйся, правителя встречая!
Бухара - небесный свод, князь - месяц ясный,
В небе надлежит блистать ему.
Сад - Бухара, князь- кипарис прекрасный,
Он стремится к саду своему...

Влажный запах большого ручья Мулиан под Бухарой, казалось, долетел и до эмира. Он зарыдал, вскочил, в чем был, на коня, и помчался к реке. Сапоги и шаровары везли за ним два фарсанга, почти до Буруна. Он оделся и обулся на берегу - и до самой Бухары ни разу не натянул поводьев..."

Омар усмехнулся, вновь вытер глаза. В искренность Рудаки, столь высоко превозносившего эмира, можно поверить: Наср ибн Ахмед был ему другом и благодетелем. Но чтобы стихи так сильно подействовали на эмира,- несколько сомнительно.

Скорей всего, он уже сам тяготился затянувшимся беспечным времяпрепровождением,- тем более, что в Бухаре, как ему доносили, не все обстояло так радужно, как это выглядело со стороны.

И лишь из царственного упрямства Наср ибн Ахмед не внимал слезным просьбам приближенных ехать домой. А тут выпал удобный случай,- он и разыграл "душевное потрясение". Все мы лицедеи в этом мире, и правители - больше всех.

Или просто спьяна нахлынула на него этакая утонченная чувствительность? Может быть. Омар вспомнил свои вчерашние терзания. Стыдно! Ученый. Взрослый человек...

Резь в воспаленных глазах сделалась невыносимой. Он бросил перо, промыл их холодной водой. Вроде полегчало.

"Рудаки получил от войска не пять, а десять тысяч динаров. Когда он возвращался в Бухару, четыреста верблюдов шли под его вьюками.

Да, повезло Рудаки. Он сумел угодить эмиру. В отличие от Шахида Балхи, его талантливого ученика, умершего в бедности раньше учителя. Шахид не смог закрепить своего положения при дворе, так как был по характеру горд, непокорен. Это он произнес слова горькой обиды:

Чтобы с нарциссом роза расцвела?
Подобного на свете не бывало.
Ученость и богатство несовместимы:
Учен - так нищ, богат - так знаний мало...

И Абу Тахир Хатуни, состоящий при одной из султанш в качестве мустауфи - чиновника, ведающего учетом поступлений в казну, говорит:

"Поистине, сан собаки в наш век нечто почтенное по сравнению с нашим положением. Не становится ныне обладатель изящного слога счастливым, ибо успех достается только трубе да барабану".

...Нет, с глазами что-то неладно. Только этого ему не хватало! И без того трудно писать: плечо, которое он сильно ушиб, упав на строительстве Звездного храма,- ибо всюду лез и многое делал сам,- как сядешь за стол и склонишься над ним, тупо ноет, рука от этого млеет, немеет и будто совсем отпадает. Похоже, будет паралич. Ну, рука отсохнет,- бог с ней, можно научиться левой писать, но если ослепнешь, то уже ничего не напишешь.

"И Рудаки не минуло несчастье. Однажды ночью его схватили, скрутили руки за спиной, и палач раскаленным добела толстым железным прутом выжег ему глаза. Больной, потерявший все, он вернулся в родное селение и умер год спустя в нищете".

На страницу перед Омаром, исписанную почти до конца, на плотный текст легла легкая белая прогалина. Омар помотал головой. Прогалина не исчезала, она становилась все шире, и вскоре весь лист сделался белым. Омар не видел! Вот оно - несчастье! Все, что было с ним до сих пор, чепуха, досадная мелочь...

"Я устал,- сказал он себе, вставая.- Глаза утомились. Похожу, посмотрю на зелень деревьев, на воду ручья".

Он вышел на узкую террасу дома и разглядел на коре чинар все извилистые морщины, на ветвях - каждый лист с каждой прожилкой в нем. Подобрал под опорным столбом сухой опавший, свернувшийся лист,- буроватое пятно без линий, складок и прочих подробностей.

Всю жизнь он ею страдал - в переносном смысле: отчетливо видел высокое, крупное со всеми сучками, узорами - и не замечал мелочей прямо перед собой. Теперь она одолела его в смысле прямом. Но если для зрения внутреннего, философского, дальнозоркость, может быть, благо,- то с пером и чистой страницей в руках она бедствие.

Лучше всего - ясно видеть все: и то, что там, вдалеке, и то, что рядом. Что толку, скажем, озирая светлую даль, расшибать лоб о первый попавшийся столб? И дальнозоркость, и близорукость, как в смысле прямом, так и переносном, болезнь...

"Пойду поброжу". И, расстроенный, даже не заперев калитку, он взял толстую палку и потащился куда-то, угнетенный своим новым горем.

Какое длинное лето. Сколько событий. А ему все не видно конца. Проклятое лето! Скорей бы осень, что ли, наступила, с ее прохладой и влажной свежестью...

В голове продолжали звучать фразы, которые он не смог нанести на бумагу.

"Что же случилось в Бухаре в тот страшный год? Почему Рудаки, вознесенный к лазурным вершинам богатства и славы, вдруг, казалось бы, без всякой причины, рухнул в черную пропасть?

Была причина. Его погубила приверженность к карматству. Распространилось тогда в Бухаре такое учение. Карматы боролись против духовенства и богатых дехкан - феодалов за свободу сельской общины, которую те хотели закрепостить.

Но учение их было половинчатым. Рабство, к примеру, они считали законным.

Немало людей в Бухаре увлекалось карматством. Даже визири. Даже эмир Наср ибн Ахмед горячо поддерживал его. Ибо это было выгодно эмиру. Свободная сельская община служила ему опорой против строптивых вассалов, правителей отдельных областей, то и дело норовивших отделиться...

Рудаки, конечно, не мог стоять в стороне от этого движения. Во-первых, потому, что он сам происходил из бедных крестьян и хорошо знал их нужду. Во-вторых, как близкий друг и подопечный эмира, он должен был разделять его убеждения.

Но, скорей всего, поэт и склонил эмира к карматству.

Да, случалось в истории и такое: когда правитель более вольнодумен, чем иные из его подданных. Вообще, по всему видать, эмир Наср ибн Ахмед был личностью незаурядной. Вот о ком бы надо написать отдельную книгу. О нем и его дружбе с великим поэтом.

Но дружба эта обернулась для них бедой. Ничто в этом мире, как говорится, не остается безвозмездным - ни злое дело, ни доброе. Зашушукалось по углам духовенство, в руках начальников тюркских наемных войск зазвенели на точилах злобы кривые ножи мятежа. Но сын эмира Нух раскрыл заговор и подавил его.

Затем, не теряя времени, он круто взялся за самих карматов. Забренчал цепями его отец, эмир Наср, препровождаемый стражей в темницу. Дергаясь, повис под перекладиной на Регистане Нахшаби, проповедник карматского учения. В стране началось избиение его последователей и разграбление их имущества. Эмиру пришлось отречься от власти в пользу сына. Тогда-то и пострадал Рудаки...

Какой-то незнакомый переулок. Омар здесь не бывал. Занесло. Этак, не глядя, можно зайти бог весть куда. Э, ладно! Дальше Нишапура не уйдешь.

"Библейского Адама изгнали из рая небесного за то, что он "вкусил от древа знания". Не за то ли же самое изгнали "Адама поэтов" из рая земной прекрасной жизни с ее яркими красками?"

Омар, оглядевшись, свернул на другую улицу. Хорошо, что его никто здесь не знает. Никто не мешает думать.

А то бы сто раз остановили. "Ну, как?"- Ничего".- "Пишешь?" - Не без того".- "Написал бы книгу обо мне".- "О тебе? Ты даже сатиры не заслуживаешь. Ведь чтобы попасть в сатиру, надо что-то сделать, не так ли? Эпитафию - куда ни шло, могу написать".- "Но я еще живой!"-"Это тебе кажется".

Эх, как хочется всякому, чтобы имя его прогремело...

"Понимал ли Нух, сын эмира Насра, какое святотатство он совершает, поднимая руку на Рудаки?

А может быть, и понимал! Ведь сжег Герострат храм Артемиды в Эфесе, чтобы войти в историю. И вошел. Нух тоже. Тот тем, что сжег великий храм, этот тем, что выжег глаза великому поэту.

Да еще тем, что, будучи правителем бездарным и жестоким, дотла разорил и развалил свое государство..."

Обернулся Омар, видит: стоит у резных богатых ворот в убогой каменной ограде некий человек средних лет, круглый, румяный, с бородкой, окрашенной хною. Шелковая белая рубаха распахнута на смуглом объемистом брюхе, из-под широких штанин зеленого шелка торчат облезлые кривые носы старых, стоптанных туфель.

Должно быть, мясник. Перекупщик базарный. Или торговый посредник. Словом, проныра, начинающий в силу входить. Замечено: чем мельче деляга, тем больше в нем самомнения. Дома ходит в шелках. Старую ограду, готовую рухнуть, перестроить не хватило терпения, а резные новые ворота уже поставил: смотрите, вот я какой.

- Иди сюда, мир его праху,- приказал человек. Ладно, подойдем. Нас не убудет. Узнаем, что ему нужно. Человек окинул его небрежно-оценивающим взглядом.

- Хочешь, мир его праху, заработать дирхем?- спросил он снисходительно.

Вот он, стяжатель, во всей своей вздорной красе. Копайся за дирхем в его дерьме...

А как же! У него есть дирхем. Или сто тысяч дирхемов,- ему лучше знать, сколько их у него. И он считает, что вправе унизить случайного прохожего с благородным, умным, хоть и несколько измятым лицом. Более того, он рад унизить незнакомого человека, ибо это возвышает его в собственных глазах.

- Нет.- Омар повернулся и пошел своей дорогой. "Так-то, любезный,- сказал он себе.- Вот до чего мы с тобой докатились..."

- Ну, чего тебе стоит? Мир его праху. Провозишься день, получишь дирхем. Целый дирхем!

- Отстань, добрый человек!- отмахнулся от него Омар с досадой.- Я тебе дам три дирхема, лишь бы ты отвязался.

Человек на миг остолбенел от неожиданности. Он судорожно глотнул воздух круглым рыбьим ртом и брякнул:

- Дай.- И, подумав, добавил:- Мир его праху. Омар потянулся к поясу и только тут увидел, что вышел на улицу в простой, без карманов, рубахе, в которой ходил дома. Видно, из-за нее, из-за этой старой рубахи, и решил наглец, что имеет дело с бедным поденщиком.

- Забыл кошелек, мир его праху. В другой раз занесу.

- Нет уж, давай!- вскричал человек в блестящих шелках и драных туфлях.- Найди сейчас же, где хочешь. Он неотступно следовал за поэтом по улице:

- Ведь ты обещал три дирхема, а? Скажи сам, обещал или нет? Бог свидетель!

- О господи!- взмолился Омар.- В другой раз занесу.

- У тебя никогда не бывало три дирхема сразу,- сказал презрительно обыватель. И схватил Омара за ворот.- Нет уж, хочешь не хочешь, ты очистишь мне выгребную яму.

- А чем ты занимаешься?- спросил тот угрожающе.

- Убиваю дураков!- прошипел Омар, зверея.- Вот этой самой палкой.

Обыватель понял: сейчас, сей же миг, он будет искалечен. Он тихо, с ужасом, ойкнул, попятился и пустился, мир его праху, бежать по улице с истошным криком:

"Так, видно, и делается история,- мысленно завершил Омар свой рассказ о Рудаки.- Есть некое целое, действующее бессознательно. Это жизнь. Великое множество особых жизненных обстоятельств рождает не меньше разных несходных желаний. В итоге жестоких столкновений великого множества этих желаний, по причине их глубокой несовместимости, возникает событие. И раз уж один не хочет того, чего хочет другой, то в конце концов получается то, чего никто не хотел.

Все как в природе. Муравейник - иначе не назовешь. А человек - это дух. Дух и разум".

Да, страшно. Читая в книгах о тяжкой судьбе необыкновенных людей, живших в прошлом, мы возмущаемся теми, кто не понимал и преследовал их за то, что они были непохожими на всех. И не замечаем необыкновенных людей, живущих сейчас, рядом с нами,- а если заметим, тоже поносим. За то, что они не такие, как мы.

Жена пророка, например, вовсе не видела в нем пророка. И изводила жена близкого к богу, не меньше всякой другой вздорной бабы...

У Омара тут же наметился новый рассказ для его "Книги печали".

Арабский поэт Абу-Шис ослеп в конце жизни, успев сполна налюбоваться всеми красками земли и ее плодов, рубиновым вином и алой розой и мускусно-черным отливом кожи африканской невольницы Тибры.

Плачь, душа, обильными слезами -
Жемчугом, стекающим с суровой нити,
Расставаясь с ясными глазами,
Теми, что фонарь, и посох, и водитель...

Он был скор на мысли и слова. Говорили, что Абу-Шису легче сложить стихи, чем тому, кто жаждает, выпить в жаркий день глоток воды. Его зарезал пьяный слуга эмира Укбы ибн Джафара.

Другой арабский поэт, Абуль-Аль Маарри, ослеп в раннем детстве от оспы. Зато на всю жизнь прозрел духовно.

Если в первых стихах - "Искры огнива"- он еще набожен, чтит коран и верит в правоту ислама, то затем, окунувшись в кипучую жизнь больших городов - Антиохии, Латакии, Халеба, послушав унылые проповеди иудейских, христианских и буддийских священнослужителей, а также пылкие речи вольнодумцев - мутазилитов, прочно усвоив много новых полезных знаний, Абуль-Аль впадает в сомнения. Он приходит к выводу о никчемности большинства обрядов исламской веры. И всякой прочей. И говорит:

Все лгут - поп и мулла, раввин и черный маг.
Мир по-иному разделите сразу:
Есть вера у одних - но ни на грот ума,
Нет веры у других - зато есть разум...

Его восторженно встретили в Багдаде. Слава одаренного поэта уже долетела сюда. Но вскоре он разочаровал поклонников и покровителей. Они ожидали найти в нем собрата по перу, готовому строчить хвалебные оды. Но их надежды не оправдались.

"Я нашел здесь людей в суматохе... Дело государей - пьянство, дело знати - собирание налогов, дело родовых вождей - ограбление чужого богатства и прелюбодеяние".

В своей книге "Разделы и пределы" он вообще говорит странные вещи и приводит метафоры, постигнуть смысл которых могут немногие люди. Его заподозрили в том, что он осуждает коран...

Перед ним закрылись в Багдаде все двери, и поэт вернулся в родную Маарру.

Жители Маары, доведенные до нищеты чиновниками, то и дело вводившими незаконные налоги, нашли в лице Абуль-Аля смелого защитника их прав. Поэт разделил между ними все свое значительное состояние, которое досталось ему от отца. Он презирал скопидомство. И терпеть не мог вороватых сборщиков податей, судей и правителей, притесняющих народ.

"Самый несчастный из всех,- говорил Абуль-Аль,- это тот властелин, которому, дабы удержаться на престоле, приходится пользоваться войсками".

Во главе государства должен стоять правитель, избранный народом.

Поэт не представлял себе жизни без труда. Наступит время, пророчил он, когда человечество превратит глухую пустыню в цветущий сад. Но на пути к свободе много препятствий, из них главное - религия. Ислам, с его раем и адом, противоречит человеческому разуму. Вся жизнь человека, начиная со дня рождения и до самой смерти, есть борьба против невзгод и лишений, и никакое воздаяние не ожидает его на том свете.

Лишь после того, как люди проснутся от религиозного сна и обратятся к разуму, этому единственному мерилу истины и справедливости, наступит день освобождения...

Над поэтом нависла опасность. Но огромная известность и глубокое уважение народа оберегали его от расправы. Когда же власти хватились, бунтаря уже не было в живых. В одной главе не изложить все, что он говорил и писал. О нем бы надо создать большую отдельную книгу.

"Я его прямой последователь,- подумал с гордостью Омар.- Богатство и бедность. Мишура событий и устойчивость добра и человечности. Родина и чужбина. Радость и горе. Правда и ложь. Достоинства ума и одаренности. Образованность и невежество. Любовь и ненависть. Жизнь и смерть. Вот вопросы, на которые мучительно искал ответы Абуль-Аль Маарри. И не всегда находил. А если и находил, то в ущерб своему благополучию. Истина обходится дорого.

Над ними бились Аль-Кинди, Закария Рази, Фараби, Беруни, Абу-Али ибн Сина и ряд других мыслителей, живших до нас.

То есть теми самыми вопросами, острыми, жгучими, трудными, что волновали, волнуют и вечно будут волновать всех на свете людей. Почему же тогда обыватели всех степеней считают нас исчадиями ада, чужими под солнцем? Мы открыто говорим за них то, чего они сами не смеют не то что сказать - даже подумать.

Всяких юродивых чтут: мол, их устами глаголет бог. Кто же глаголет нашими устами, если не сам народ? Ладно, пусть нас не чтут, но и не лишают языка.

Мы - цель и высшая вершина всей Вселенной,
Мы - украшение и сей юдоли бренной;
Коль мирозданья круг есть некое кольцо,
В нем, без сомнения, мы камень драгоценный.

Да, я высоко ценю себя! Без ложной скромности. И горжусь собой. Я знаю, что мало в чем уступаю тем, известным, прославленным. И даже кое в чем превосхожу их.

Что из того, что меня не признают сильные мира сего? Тех тоже не признавали при жизни. Видно, так уж устроен мир, что для того, чтобы люди оценили тебя по достоинству, надо умереть и лет сто или триста тихо пролежать в сырой земле. Пока наверху не улягутся страсти..."

Абу-Бекр Закария Рази из Хорасана не болел в детстве оспой. Глаза у него были зоркими. Зорче, чем у многих. Он принадлежал к школе табиан - натуралистов, объясняющих все явления естественным путем, без вмешательства бога.

"Я тоже к ней отношусь",- подумал довольный Омар.

Закария Рази написал сто восемьдесят пять серьезных работ, средь которых знаменитый медицинский трактат "Книга объемлющая", "Естественные законы в философии", "Рассуждение о материи", "Рассуждение о времени и пространстве", "О душе и мире".

Из его трудов встает исполин научной мысли, незаслуженно забытый.

Как великий мыслитель и естествоиспытатель, он, конечно, выступал против религиозных басен о создании мира.

"Поскольку сотворение невозможно,- утверждал Рази,- постольку необходимо, чтобы материя была изначальной".

"Религия и религиозные секты, будучи основной причиной войн, выступают против философии н науки. Религиозные книги, называемые священными, лишены содержания и потому не заслуживают никакого внимания. Произведения же древних мыслителей, таких, как Платон, Аристотель, Эвклид и Гиппократ, принесли человечеству гораздо больше пользы, чем все религиозные писания".

Понятно, почему богословы прониклись к нему дикой враждой. Однажды они напали на Рази и зверски избили его. После чего, в расцвете творческих сил, он навсегда утратил зрение. Знают, сволочи, куда бить. По голове, чтоб не думал, и по глазам, чтоб не читал и не писал...

Он очнулся от раздумий у своей калитки. Омару нужен стеклянный шар. Астроном и математик Абу-Джафар аль-Хазен, тоже хорасанец, земляк Омара Хайяма, живший несколько позже Рази, установил, что сегмент стеклянного шара способен увеличивать предметы и приближать их к глазам.

Но где его возьмешь, простой стеклянный шар? В Нишапуре чего только нет. Найдешь любой драгоценный камень. Есть ювелиры, гранильщики, шлифовальщики. О стеклоделах что-то не слыхать. Но если спросить на большом базаре, обойти караван-сараи, может, и отыщется мастерстекловар.

Желательно - чужак, иноземец, которому дела нет до наших треволнений. А то свой, правоверный, начнет донимать: "Зачем тебе стеклянный шар? Что ты хочешь с ним делать. Не задумал ли ты чего худого? Нет ли в этом греха?"

Абу-Джафар, наивный человек, обрадованный своим удивительным открытием, побежал похвалиться им к комуто, кажется, к соседу. Сосед, взглянув сквозь выпуклое стекло на крошку-букашку, увидел рогатое глазастое чудовище с мохнатой пастью - и завопил от страха. И, конечно же, тут же, обливаясь потом и слезами, кинулся доносить на "колдуна". Аль-Хазена схватили. Стекло проверили - и тоже испугались. И "за связь с нечистой силой" приговорили ученого к смерти.

Бедняге пришлось прикинуться сумасшедшим, чтобы избежать лютой казни...

В этом мире глупцов, подлецов, торгашей
Уши, мудрый, заткни, рот покрепче зашей,
Веки плотно зажмурь,- хоть немного подумай
О сохранности глаз, языка и ушей.

- Ох! О Яхве. Зачем ты пришел, почтенный? Садись. Почему ты беспокоишь меня в субботу, которую я, как и положено, провожу в смиренных молитвах? Доломит тебе в шихту! И кварцевый песок...

Лавка похожа на старый чулан, куда как попало напихали всякий хлам. Тяжелый дух. На шатком столике, в немытом блюде - огрызок соленой рыбы.

Стекловар почесал под скуфьей лохматую голову, плеснул, кряхтя, из стеклянной бутыли в немыслимо грязную чашку ячменной водки, хлебнул, закусил чесноком.

- Этим я отбиваю водочный запах,- мигнул он Омару.

- Лучше б ты отбивал водкой запах чеснока,- поморщился Омар, на сей раз принарядившийся, как знатный горожанин.- Водка все-таки напиток благородный...

- Что я и делаю!- вскричал со смехом нелепый старик.- Остроумно.- Он повалился на жесткое ложе, покрытое вонючей ветошью, и жизнерадостно задрыгал тощими ногами. Затем сел на край тахты, запахнул драный халат - и вполне осмысленно взглянул Омару в глаза рыжими, чемто знакомыми глазами. Когда-то он, видно, был весь рыжеват, но теперь его волосы и борода из медных превратились в грязно-серо-бурые.- Стеклянный шар? Я этим давно не занимаюсь. Господа предпочитают алмазы, топазы и хризопразы. А стекло - вещь хрупкая.

- Поташ тебе в шихту! И борная кислота. Пятнадцать динаров.

- Простой стеклянный шар? Хочешь, я добавлю железа, он будет синий, меди,- он будет зеленый. Повесишь на шею - все ахнут.

- Нет, нужен бесцветный, спокойный, без пузырьков, как вода в неподвижной посуде.- "Ничего тут не выйдет,- подумал Омар с тоской.- Все утро искал... О боже! Что ты делаешь с нами?"- Дай-ка и мне глотнуть,- мрачно сказал поэт стекловару.- Выпьем за стеклянный шар - и заодно за шар земной.

- Выпьем! Не брезгуешь? Значит, ты свой. Но разве земля - вроде шара? Черт с ней. Омар Хайям! Слыхал о таком?- стекловар прищурил хитрый глаз.- Он говорит:

Коль ты мне друг, оставь словесную игру
И поскорей вина налей! Когда ж умру -
Из праха моего слепив кирпич, снеси
В кабак и там заткни в стене дыру.

Доломит тебе в шихту! И сода. Где-то редька у меня была...

- Брось! Ладонью занюхаю.- "Хорошо, он не знает меня в лицо".

Хмельной старик, расшвыряв ногой пустые горшки и мешки, со скрипом открыл дверь в мастерскую, со стуком распахнул ставни на узком окне. К удивлению поэта, здесь, по сравнению с лавкой, был полный порядок. Печь и пузатый горшок на ней. На полке, в ряд, сосуды с чем-то. В углу, ладной стопкой, дрова. В другом - объемистый ящик. Лишь лохмотья серой пыльной паутины в верхних углах да сеть из нее в закопченной холодной топке подтверждали, что в мастерской давно никто не работал.

- Чем же ты занимаешься, если не варишь стекло?

- А, чем попало! Растираю осколки стекла в порошок, продаю как средство против мышей. "Как его применять?"- задают мне вопрос покупатели. "Очень просто! Поймайте мышь, насыпьте ей в пасть. Вмиг околеет". Ха-ха! Берут...- Он, кряхтя, снял с ящика крышку.- Ох! О

Явдат Ильясов
Башня Молчания

Часть первая

Аскет и Вертопрах

Явдат Ильясов Башня Молчания

Часть первая

Аскет и Вертопрах

Явдат Ильясов
Башня Молчания